Читать интересную книгу "Наследник Тумана том 2 - Сергей Витальевич Карелин"

притупляет реакцию, а в нашем положении это роскошь, за которую можно расплатиться жизнью.

Мое тело и так расплачивалось за все недавние подвиги. Рана в боку, оставленная ножом Милы, которая, как я думал, уже окончательно затянулась, теперь заживала очень медленно. Туманная регенерация помогала в Тумане, но вне его она не работала. Стоило сделать резкое движение, наклониться или слишком глубоко вдохнуть, — бок тут же отзывался тупой, тянущей болью.

Я пытался разминаться, чтобы не закостенеть окончательно: делал осторожные наклоны, повороты, пробовал отжиматься от скрипучего пола. На третьем приседании понял, что старик Федосеич был абсолютно прав в своих прогнозах, и, стиснув зубы, тяжело опустился обратно на стул.

По словам Алены, можно было ускорить заживление с помощью магии, но для этого нужен опытный целитель. Учитывая, что мы сейчас скрывались, найти его было проблематично.

Система тоже не радовала, сухо констатируя факты.

Здоровье: 76%

Состояние: удовлетворительное

Туманная регенерация: не активна

Рекомендация: полный покой, регулярная перевязка, избегать физических нагрузок

— Покой, — горько пробормотал я, глядя на полупрозрачные строчки. — Как будто сейчас у меня его нет… Толку-то.

Алена услышала мое ворчание и строго посмотрела с другого конца кухни.

— Не переживай, Миша, все заживет. Как только будет возможность, дадим посмотреть тебя нормальному целителю.

— Да я не переживаю, — улыбнулся ей.

Она покачала головой, но в ее покрасневших от недосыпа глазах мелькнула улыбка.

Эта улыбка стоила очень многого. Еще недавно она сидела в малом флигеле отцовского особняка, испуганная, окруженная враждебной охраной и да, братьями, которые пытались сломать ее окончательно. Теперь же сидела на обшарпанной кухне, одетая в чужую мешковатую одежду, с фальшивыми документами в кармане, рядом с «полумертвым» братом-бастардом и Туманной рысью, притворяющейся собакой. И была счастлива.

Мара тоже страдала, но не как в последние дни в Москве, где мегаполис высасывал из нее силы и ей было совсем скверно. В Рязани стало чуть легче. Видимо, недавний путь через Туман, да и вообще географическая близость к его границе, давала ей хоть какую-то магическую подпитку. Она снова могла подолгу удерживать собачий облик, но в закрытой квартире чаще находилась в своем истинном облике Туманной рыси с потрясающе красивой пятнистой шерстью, мощными лапами и пронзительными зелеными глазами.

— Все же, на мой взгляд, это опасно, — тревожно сказала Алена в первый вечер, с опаской косясь на растянувшуюся на ковре хищницу. — А если кто-то войдет?

— Если кто-то войдет сюда без нашего приглашения, поверь, внешний вид Мары будет последним, что его успеет взволновать, — мрачно ответил я, проверяя ход затвора на пистолете.

Рысь, услышав свое имя, довольно фыркнула, выпустив из ноздрей струйку белесого пара.

«Мара защитит своих», — пронеслось в моей голове ее уверенное заявление.

«Я в тебе не сомневаюсь, охотница».

«Но этот камень мертвый, — пожаловалась она, проведя когтями по выцветшему линолеуму. — Здесь воздух сухой и тяжелый. Люди вокруг пахнут пылью и железом. Мара хочет в лес».

«Придется потерпеть. Мы все сейчас заперты».

Вечерами, когда серая рязанская хмарь за окном сменялась непроглядной чернотой, мы сидели на кухне, пили чай и разговаривали. Сначала говорили на отвлеченные темы, стараясь не затрагивать тему братьев и лежащего в больнице отца. О мерзкой погоде и о том, как Мара полчаса пыталась разобраться с устройством электрического чайника и в результате заявила мне, что это «маленький, трусливый железный зверь, который кипятит воду от собственной злости».

Но разговоры все чаще скатывались в прошлое. О жизни в доме Волконских. Алена рассказывала об этом ровным, тихим голосом, но я по ее побелевшим костяшкам видел, чего ей это стоит.

— Ты не помнишь, как мы прятались в старой западной библиотеке? — спросила она однажды, обхватив горячую кружку обеими руками.

Я напряг память Койота. Как уже говорил, слияние с его сознанием завершилось, но некоторые фрагменты приходилось буквально вытягивать из памяти.

Сначала была пустота. А затем воспоминания обрушились на меня яркой вспышкой. Пыльные, уходящие под самый потолок дубовые стеллажи. Запах старой бумаги и кожаных переплетов. Высокие стрельчатые окна, за которыми монотонно шумел осенний дождь. Маленькая девочка с растрепанными темными волосами сидит на ковре между шкафами, прижав колени к подбородку, и держит в руках огромную энциклопедию, которую ей тяжело даже поднять. А рядом настороженно замер мальчишка. Худой как щепка, злой на весь мир, с разбитой в кровь губой и ссадинами на костяшках. Он прислушивается, не слышно ли в коридоре шагов Сергея или его дружков.

— Помню. Смутно, но помню, — ответил я, чувствуя во рту фантомный привкус железа и крови.

— Ты тогда гладил меня по голове и говорил, что книги лучше людей. — Алена грустно улыбнулась своим мыслям. — Потому что, если книга плохая, ее можно просто закрыть и убрать на полку. Мы тогда просидели там до самого вечера, пока нас не нашла кухарка.

Я усмехнулся, хотя веселого в этом было мало.

— Это был умный мальчик.

— Злой был мальчик, — мягко поправила она, — но умный. И всегда защищал меня.

Потом она рассказывала о князе: о человеке, который дал нам фамилию и жизнь в доме одного из самых знатных родов Российской Империи, но так и не смог дать настоящую семью. О том, как он иногда заходил в детскую, садился в тяжелое кресло у окна и разговаривал с нами. Спрашивал о занятиях с гувернерами и о нашем здоровье, но говорил как-то сухо, рублеными фразами, будто не знал, как вообще разговаривать с собственными детьми и как показать свои чувства.

— Он приносил мне книги, — тихо сказала Алена. — Всегда хорошие, редкие издания. Не детские глупые сказки, а книги по истории империи, энциклопедии и старые классические романы. Я тогда думала, что это и есть проявление отцовской любви, что он просто не умеет иначе.

— А теперь? Что ты думаешь теперь?

Она долго молчала.

— А теперь не знаю. Все смешалось, Миша. Но я все равно его любила. Даже когда ненавидела за то, что он позволял законным детям издеваться над нами. Даже когда понимала, что он обладал властью защитить нас открыто, но не сделал этого ради «сохранения лица» и репутации рода.

Я понимал ее. При этих воспоминаниях память Михаила Рощина отзывалась внутри глухой, застарелой обидой. Я, человек из другого мира, пытался анализировать эти чувства отстраненно, но не получалось. Я и Койот стали одним целым. И теперь его сестра стала моей сестрой. И