Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

ничего не видел. Так ведь и с ума сойти недолго: раненые, гной, скорбные листы, и это все.

— Недолго, это вы верно заметили. — Левицкий усмехнулся в усы. — Только это вы не по адресу. Я по ресторанам не ходок: жена в Москве каждый рубль считает, да и не люблю я этого. Посижу вечером с книгой, и хорошо. А вот к кому вам надо, так это к Леониду Аркадьевичу.

— К Вельскому?

— К нему. — Левицкий сказал это очень просто. Подумаешь, какая мелочь. — Он по этой части первый человек в госпитале. Все рестораны знает, где какая кухня, где какие вина, метрдотели ему кланяются. И философия у него на этот счет ваша же, слово в слово: кто не отдыхает, тот сойдет с ума. Жалованье, говорит, хорошее, позволяет, чего же себе отказывать. Он ведь один как перст: не женат, детей нет, семьи нет. Вот и живет для себя. И заметьте, во всем так: портной у него лучший в городе, вина только французские. Мы как-то зашли с ним поужинать, так я на его счет посмотрел и понял, что мне с моим жалованьем в таких местах делать нечего. А ему ничего, он там свой. Я так понимаю, ничего он не откладывает.

— Завидная широта, — сказал я, глубоко вздохнув.

— Да чему завидовать. — Левицкий пожал плечами. — Одинокая жизнь, вот и все. Деньги есть, а нести их некуда, кроме ресторана.

Я покивал и перевел разговор на солянку.

А про себя подумал: ну вот, все и сошлось. Одно к одному, аккуратно и четко. Человек живет широко и открыто, на виду у всего госпиталя, и у всего госпиталя готов ответ: холостяк, хорошее жалованье, существует для себя. Никто никогда не спросит, откуда деньги, потому что все давно знают ответ. Да вот только о масштабе трат никто не знает.

В отделении меня ждала обычная работа. Осмотры, перевязки, у одного из вчерашних привезенных пошла температура вверх, и я велел снять пластырные полоски и раскрыть рану, не дожидаясь вечера. Снегирев записывал в тетрадь: раскрыто повторно, одна.

Цифра неприятная, но нужная. Схема без неудач — это не схема, а вранье, а врать нельзя. Пусть в тетради стоит все как есть: и что закрыли, и что пришлось раскрывать заново. Считать так считать.

Часам к четырем в барак пришел гость.

Он вошел в дверь медленно, переждал у косяка, отдышался и только потом двинулся дальше. Человек лет сорока, в халате поверх больничной одежды и в наброшенной на плечи шинели, болезненно худой: одежда висит, шея торчит из воротника. Шел он между коек и смотрел по сторонам так, как смотрят на квартиру, в которой когда-то жили.

— Свербеев, Петр Ильич, — представился он, подавая руку. Рука была слабая и влажная. — А вы, стало быть, Дмитриев. Наслышан, наслышан. Очень наслышан! Вот, выбрался взглянуть, пока доктора не хватились. Мне вставать уже разрешают, а ходить еще нет, но я решил, что от барака до барака дойду, хехе.

— Да, дошли! Я тоже слышал о вас.

— Дошел. — Он улыбнулся и снова переждал одышку. — Крупозная пневмония, обе нижние доли. Сам себе ставил диагноз, пока сознание не потерял, такая, знаете, врачебная привычка. Ну, покажите пожалуйста хозяйство, Вадим Александрович. Мое бывшее хозяйство.

Я провел его по бараку. Он шел медленно, останавливался у коек, смотрел на подвешенные бутыли с промыванием, на ширмы в дальнем углу, на банки под койками. У сортировочной доски, которую Гольдин вел мелом, простоял, наверное, минуты две.

— Вот, значит, как, — сказал он наконец. — Зоны, значит. Тяжелые к операционной, выздоравливающие к окнам, а эти, за ширмами… — Он не договорил. — А я ведь их всех вперемешку держал. Не потому, что не понимал. Понимал. Сил не было переставлять. Придешь утром, а за ночь трое новых и двое умерших, и стоишь посреди этого, как в половодье, и только успеваешь затыкать, где течет. Какие уж тут зоны.

— Отделение на двести человек, один врач и три студента. Тут не зоны нужны, тут рота санитаров нужна.

— Вы добрый человек, оправдание мне подыскиваете. — Он покачал головой без обиды. — А только я вам честно скажу, как коллега коллеге. Я сюда не вернусь. Отлежусь, встану, и пусть переводят куда угодно: в терапию, в эвакуацию, раненых по поездам считать. Хоть в канцелярию к Гурову, заявки писать и дрова считать. Выгорел я, Вадим Александрович. Весь, до донышка. Я этот запах во сне чувствую. Мне тридцать девять лет, а я по лестнице поднимаюсь с остановками, и это не пневмония, это раньше нее началось. Так что хозяйствуйте. У вас, я вижу, получается. Вон, говорят, смертность пошла вниз.

— Пошла. Посмотрим, надолго ли.

— Надолго, ненадолго, а пошла. Значит, можно было. — Он сказал это без зависти, устало, как человек, который уже все себе про себя объяснил. — Ну, пойду, пока меня не хватились. Рад был познакомиться.

— Тоже очень рад знакомству.

Он еще раз посмотрел на меня, кивнул и пошел к выходу, медленно, с остановкой у двери. Шинель на его плечах сидела, как на вешалке.

Я глядел ему в спину без всяких эмоций. Вот так это и выглядит, когда отделение съедает врача. Не спился, как его предшественник, уже хорошо. Просто кончился. И винить его не в чем: он тянул этот барак один, без методы, без людей и без надежды.

Ближе к вечеру, когда я заканчивал записи в ординаторской, Гольдин потоптался у двери, дождался, пока выйдет Снегирев, и негромко сказал:

— Вадим Александрович, можно вас на два слова? Только не здесь.

Мы вышли из выгородки и стали у окна, в стороне от коек. Гольдин оглянулся, что при его конспиративных талантах выглядело как объявление на афишной тумбе, и заговорил, понизив голос:

— Меня сегодня Вельский к себе звал. В кабинет.

— Так.

— Вы поймите, он раньше меня в упор не видел. Ни меня, ни Мухина, ни Алексея. Мы для него мальчишки, зауряды, недоучки, он с нами через губу здоровался, и то не всегда. А тут прислал санитара: Леонид Аркадьевич просят зайти. Я иду и думаю: все, сейчас за что-нибудь распекать будет. Не имеет права, не его отделение, но будет. А он… — Гольдин даже руками развел. — Он меня чаем поил. Вкусным! Расспрашивал, откуда я, да как учился. Узнал, что я московский, обрадовался: земляки, говорит, Яков Наумович, а земляки должны друг друга держаться. Сказал, что видит во мне способности, что мне нельзя закапывать себя в гнойном бараке. И что после войны, когда я доучусь, он поможет мне устроиться