Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

и растворились на полпути. Ни хлопьев, ни мути, ни комков, ни белесого облачка, которое казенный морфий дает даже после того, как его трясешь и греешь. Вода осталась прозрачной.

Все понятно.

Морфий такой чистоты в Россию на фронт не идет. Это немецкая работа, штучный товар, который стоит соответственно. Даже здесь, в Харбине, где через город течет все и в обе стороны, такой флакон надо не купить, а достать, и достают его не в аптеке на Китайской. Жалованья старшего ординатора на такой не хватит, особенно если учесть, что еще нужно снимать квартиру и что-то есть.

Воду из мензурки я вылил в горшок с геранью, а мензурку долил из графина до прежней черты.

Футляр открывался на кнопку. Внутри, в гнездах синего бархата, лежал шприц.

Не наш «Рекорд» из укладки. Правацевский, французский, стекло в оправе, оправа с серебряными кольцами и насечкой. Три иглы в отдельных гнездах, тонкие до того, что в фонарном свете они казались волосками. Платина, не иначе.

Тончайшая игла нужна для одного. Чтобы не оставлять на руках следов, которые может увидеть коллега.

Я закрыл футляр и положил его точно так, как он лежал, углом к стенке ящика. Флакон на вату, жестянку на место. Прикрыл ящик, придержал язычок, дал ему стать.

Поскольку Вельский не может платить за морфий, значит, платит за него не он. Очень логично, черт побери.

Тогда кто же? Богатая любовница? Возможно, но крайне маловероятно. Скорее всего те, для кого он внимательно слушает рассказы офицеров о расположении войск.

Я погасил фонарь, убрал его во внутренний карман и вышел, притворив за собой дверь. Ключ повернулся мягко, со второго раза.

Санитар, когда я выходил, поднял голову и тут же опустил ее обратно. Ничего интересного для него.

* * *

Глава 16

До своего двора я не дошел шагов тридцать.

У дома стоял человек. Стоял давно: снег вокруг был утоптан в твердую площадку, а сам он переминался и даже слегка подпрыгивал от мороза. Услышав мои шаги, он перестал прыгать и шагнул навстречу, под свет из окна лавки.

Средних лет, обычная одежда, лицо простое, ничем не примечательное. Похож на чиновника. Руки держал на виду. Не грабитель, скорее всего.

— Вадим Александрович?

— Допустим.

— Вы записку оставляли. В лавке. — Он говорил вполголоса. — Вас просят прибыть. Сейчас. Извозчик за углом.

Про записку знали трое: я, продавец, и тот, кому она предназначалась. Значит, свои. Либо чужие, которые успели добраться до продавца, но тогда все настолько плохо, что уже почти не имеет значения, поеду я или нет.

— Едем.

Извозчик и вправду ждал за углом. Стоял, похоже, не пять минут. Мы сели и поехали. Мой спутник за всю дорогу не сказал ни слова. Я тоже молчал и смотрел по сторонам.

Повезли не к лавке. Сначала по Китайской, где еще светились рестораны и у подъездов мерзли ночные извозчики, потом свернули в улицы потише, где фонари стояли реже, а заборы выше. Я не спрашивал куда. Довезут — увижу. Хотя подумал, что пистолет бы не помешал. Пусть даже браунинг Мищенко. С ним как-то спокойнее. Может, брать оружие с собой на работу и невзначай показать Вельскому? Вдруг скажет — боже мой, теперь я понял, как вы были правы!

Остановились у деревянного дома за глухим забором. Человек толкнул калитку, провел меня через темный двор к крыльцу и постучал: два раза, потом еще раз. Открыли быстро.

Ракитин собственной персоной. Батюшки, какая встреча. Легок на помине, как вся нечистая сила.

В штатском, в расстегнутой тужурке, комната почти пустая, на столе самовар, пирожки, стакан чая и пепельница с двумя окурками. И еще моя записка.

Пожал руку, чуть ли обниматься не кинулся. Встреча старых друзей, черт побери.

— Здравствуйте, здравствуйте, доктор. Проходите, садитесь. «Найдите меня срочно. Петербургский врач», хаха. Ценю вашу манеру излагать сообщения. Ни одного лишнего слова. То есть почти. Вообще-то и такое писать не следует. Никаких признаков, по которым вас могут хоть немного вычислить. Хотя это вина того человека, который вас встречал. Он мог сообщить, что сказать на случай, если его вдруг не будет. Но ничего, я ему все как-нибудь объясню. Доходчиво. Чаю хотите?

— Здравствуйте, Андрей Платонович. Не ждал вас увидеть. Спасибо, не очень. Домой хочу. Дел много. Мало того, что устаю на работе, так еще вечером не больно-то отдохнешь.

— Я себя тоже здесь не ждал. — Он усмехнулся. — Однако вот он я. Николай Богданович уехал. Срочно, по службе. Куда и надолго ли, сказать не могу. Пока его нет, ваши дела поведу я лично. Считайте, что вам повезло. Или не повезло, это как посмотреть. Предлагаю все-таки выпить! Причем чаю!

— Хорошо, уговорили.

Ракитин налил из самовара чай и пододвинул мне тарелку с пирожками.

— Ну-с. Что у вас стряслось такого, что вы записки пишете?

Я рассказал. По порядку, без оценок, специально спокойно. Сначала факты, возможные выводы в конце.

Вельский, Леонид Аркадьевич, старший ординатор чистой хирургии. Суженные в точку зрачки по утрам, восковая кожа и прочее. Морфинист со стажем, тут я готов ручаться дипломом, которого у меня нет. Дальше офицерская палата: штабс-капитан с простреленным плечом, который на всю палату выкладывал свежие штабные новости, в частности, ссору Ренненкампфа с Бильдерлингом и трехверстную дыру на стыке корпусов у деревни Ванцзявопу (не спрашивайте, как я запомнил их фамилии и название деревни). И Вельский, которого в этот момент звали по делу, а он остался сидеть и внимательно дослушал до последнего слова, хотя и не задав ни одного вопроса.

Ракитин слушал, не перебивая, чуть склонив голову набок.

— Дальше я сделал одну вещь, — сказал я, — в ее правильности я не совсем уверен.

— Уже совсем интересно. Продолжайте.

Я и продолжил. Шкаф с ключами у старшей сестры. Мыло в жестянках. Слесарь-китаец. И далее. Смеркалось, как пишут классики русской литературы. Ночь, улица, фонарь, аптека… То есть нет. Ночь, кабинет, верхний ящик. Флакон, морфий такой чистоты, какой в казенные госпитали не поступает и в аптеках здесь не продается. Рядом французский шприц, иглы толщиной с волос, чтобы не оставлять на руках следов, которые заметит остроглазый коллега. На жалованье старшего ординатора такое не покупают, даже если не есть и не платить за квартиру.

Ракитин молчал. Долго, секунд десять. Потом побарабанил пальцами по столу.

— Теперь послушайте меня. За то, что заметили и сообразили, хвалю. Голова у вас работает, и очень правильно. Но такая самодеятельность опасна. Вы понимаете, что было бы, застань