Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

он выучился хорошо, а вот дозировал напряженно, и я поглядывал на грудь больного сам.

Разрез я сделал внизу, на внутренней стороне, там, где палец нащупывал болото. Гной пошел сразу, густой, желто-серый, и Гнатюк едва успел подставить таз. Я развел края корнцангом, провел широкую резиновую трубку и вывел её через нижнюю контрапертуру. Входы рыхло прикрыл марлей.

— Смотрите оба и запоминайте, — сказал я, не поднимая головы. — Гной идет туда, куда его тянет тяжесть. Верхний разрез был сделан там, где вошла пуля, и он для оттока не годится, потому что он сверху. Пока мы будем ждать, когда рана очистится сама, он спустится вдоль мышцы вниз, и мы получим его уже под коленом. Поэтому разрез делают в нижней точке затека, а не в красивой.

— А если затек в двух местах? — спросил Мухин.

— Значит, будет два разреза.

Бедро я обложил салфетками с гипертоническим и велел менять их четыре раза в сутки, а не два. Раствор тянет из раны воду вместе с гноем, и, пока салфетка мокрая от раны, она работает, а как высохла — лежит просто так, для украшения.

К одиннадцати я устал настолько, что стал делать паузы между больными, чего обычно себе не позволяю. Нехватка сна давала о себе знать: руки работали нормально, а вот голова начинала пропускать. Один раз я едва не подписал Снегиреву назначение хлоралгидрата на ночь тому, у кого утром отмечал угнетение дыхания. Поймал на последней секунде, вычеркнул и записал заново.

Вот это и есть настоящая опасность, а не японцы с их контрразведкой. Уставший врач может убить больше народу, чем диверсант.

После перевязок был плевральный.

Артиллерист, привезенный четыре дня назад с осколочным в грудь, у которого рана затянулась снаружи, а внутри собралась дрянь. Я слушал его вчера и сегодня: дыхание справа снизу не проводилось вовсе, перкуторно глухо до угла лопатки, и лежать он мог только на больном боку. Температура ходила скачками: утром тридцать семь и три, к вечеру под сорок. Классика. Эмпиема.

Пробную пункцию я сделал в восьмом межреберье, по верхнему краю ребра, и вытянул шприцем мутную желтоватую жижу с хлопьями.

— Все, — сказал я Гольдину. — Готовьте к дренированию. Аппарат Потена мне не нужен, вытащим и получим то же самое через два дня. Ставим трубку.

— Насовсем?

— На неделю, а то и больше. Резиновую трубку в межреберье, наружный конец под воду в бутыль. Бутыль ставится ниже больного, на пол. Гной идет самотеком, а обратно в грудь ничего не засасывается, потому что конец трубки под водой.

— А если он бутыль опрокинет?

— Тогда мы получим воздух в плевральной полости и очень недовольного меня. Поэтому бутыль ставим в деревянный ящик, ящик привязываем к ножке койки, и вы, Яков Наумович, лично объясняете больному, что если он ее уронит, то я его собственноручно придушу. Он должен поверить.

Гольдин фыркнул и пошел за трубкой.

Ставили под местной, кокаином, потому что больной был слабый. Резекции ребра я делать не стал, прошел троакаром между ребер, по верхнему краю нижнего, чтобы не задеть сосуды и нерв. Из трубки пошло сразу и много, стакана полтора, и мы прекратили, пережав, — выпустишь все разом, и человека можно потерять на месте от смещения средостения. Дальше выпускать будем по частям.

Бутыль поставили в ящик, ящик привязали. Артиллерист смотрел на бутыль, в которой булькало в такт его дыханию, с недоверием и почтением.

— Это она из меня тянет?

— Это она из тебя тянет.

— А обратно не пойдет?

— Не пойдет. Вода не пускает.

Он подумал и сказал, что теперь ему легче дышится, и я даже готов был поверить, что это не выдумка.

Идти куда-то на обед было некогда, поэтому ели в ординаторской, все вместе, у самовара, до этого отправив гонца за покупками. Смеялись, болтали о чем-то. Мухин рассказывал, как в Томске студенты жгли на масленицу чучело профессора фармакологии.

Гольдин дождался, пока все выйдут, и подошел ко мне.

— Сегодня не звал, — сказал он тихо.

— Вельский?

— Он. Я уж думал, может, я себе вообразил лишнего.

— Не вообразили. Не звал — и не надо. Позовет.

Он ушел, а я стал думать, что Вельский либо потерял интерес, либо занят чем-то поинтереснее. Первое маловероятно.

Вторую половину дня я убил на бумаги. Требование на спирт, требование на марлю, требование на резиновые трубки и бутыли, и все это по форме, на бланках, с подписью Сазонова. К Гурову я пошел сам, с пачкой заполненных бланков.

Гуров пил чай из стакана и читал мои требования так, будто искал в них подлог.

— Спирт, — сказал он и постучал ногтем по строке. — У вас в отделении что, лаборатория?

— У меня в отделении двести гнойных, Илья Матвеевич. Спиртом я обрабатываю руки и кожу вокруг ран.

— Карболовая кислота дешевле в шесть раз.

— Карболовая кислота дешевле в шесть раз и разъедает руки моим фельдшерам до трещин, а через трещины к ним заходит все то, что лежит у меня в бараке. Один врач с флегмоной кисти обойдется казне дороже нескольких литров спирта.

Он уважительно посмотрел на меня поверх бланка. Считать он умел, в этом ему не откажешь.

— Написано правильно. — Гуров придвинул к себе чернильницу. — Выпишу. Только имейте в виду, доктор: спирт со склада уходит быстрее всякой марли, и уходит он не всегда в раны. У меня за прошлый месяц по госпиталю сорок два штофа, но я не встречал еще ни одного отделения, где бы его хватало.

— В моем отделении спирт выдает старший фельдшер под запись, и бутыли стоят в шкафу, ключ от которого у меня в кармане.

— Все так говорят.

— А вы проверьте.

Он не стал проверять. Он выписал требование, промакнул и отдал, и на этом наше общение на сегодня закончилось.

В коридоре конторы навстречу шел Вельский с папкой под мышкой. Мы разошлись, кивнув друг другу. Пенсне блеснуло, дверь в конце коридора хлопнула.

И все. Больше он мне за день на глаза не попадался.

Барак я обошел еще раз в шестом часу, уже при лампах. Артиллерист спал, в бутыли под койкой стояло на два пальца мутной жидкости. Унтера с предплечьем перевели к окнам. Стрелок с бедром был тяжелым, но температура к вечеру не поднялась выше тридцати восьми и трех, а это после сегодняшнего разреза было хорошим знаком.

За ширмами в дальнем углу за день никого не прибавилось. За вчера и за сегодня мы потеряли троих, и все трое были из тех, кого привезли уже с газом