Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

обтер бородку изнанкой полы. Повесил обратно на крючок. Прикрыл дверцу, накинул щеколду.

Жестянки с мылом в карман. Сел. Взял стакан.

Секунд через сорок в коридоре застучали каблуки.

— Ну вот вам, — сказала Лебедева, входя. — Котел у них потек. Третий раз за зиму, а слесарь один на весь госпиталь и тот пьющий. Чем я им могу помочь?

— Сочувствую.

— Что мне сочувствовать… — Она села. — Чаю еще?

— Полстаканчика.

Мы поговорили еще минут десять. Про слесаря, про то, что в прачечной работают плохо. Уходя, я сказал, что зайду еще, и это была не совсем одна лишь вежливость: сюда мне ходить теперь придется регулярно, чтобы сегодняшний визит не остался единственным и потому запоминающимся.

Из госпиталя я вышел в четвертом часу, никому ничего не сказав. Отпрашиваться не стал, потому что ненадолго. В отделении есть Гольдин, который в случае чего прекрасно доложит, что Вадим Александрович «вышли и скоро будут».

Слесарная мастерская нашлась неподалеку, в ряду таких же мелких лавок: жестянщик, потом сапожник, потом слесарь. Вывеска на двух языках, и по-русски написано с ошибкой.

Внутри было темно и тесно. Хозяин, немолодой китаец в стеганой куртке и суконных нарукавниках, сидел у верстака и точил что-то мелкое и непонятное. Стены увешаны заготовками: связки ключей всех видов, замки в разной степени разобранности, дверные пружины, петли.

Я выложил обе жестянки на верстак и открыл.

Он посмотрел. Взял одну, поднес к окну, повернул к свету. Потом молча полез в ящик, покопался и достал горсть заготовок с толстой бородкой. Приложил одну к оттиску, отложил. Приложил вторую. Кивнул.

Ни одного вопроса. Ни про то, чей это ключ, ни про то, зачем русскому доктору в шинели дубликат. Мне даже стало любопытно, сколько таких заказов он делает в неделю и для кого.

— Цена?

Он показал на пальцах: тридцать копеек. Потом ткнул в маленькие часы на гвозде и провел пальцем от одной цифры к другой. Пятнадцать минут.

— Жду здесь.

Он придвинул мне табурет и вернулся к верстаку. Работал он быстро и без суеты. Зажал заготовку в тиски, обвел оттиск, потом взял напильник и стал снимать металл, время от времени примеряя бородку к мылу. Опилки сыпались на пол. Раз в минуту он дул на заготовку и сверял силуэт.

Мальчишка лет двенадцати принес мне чаю в маленькой чашке без ручки, поставил и ушел. Чай оказался неплохой и горячий. Я сидел, пил и смотрел, как из куска железа делают то, чего в природе не было.

Скоро он снял ключ с тисков, зачистил заусенцы, обмахнул тряпкой и подал мне. Ключ был теплый.

Я расплатился и убрал ключ во внутренний карман, отдельно от своих, и забрал мыльные оттиски.

Вечером я объявил, что задерживаюсь с документацией.

Повод был не выдуманный. Скорбные листы во втором хирургическом велись так, что по ним нельзя было понять ни когда человек поступил, ни что с ним делали. Часть заполнял Гольдин, часть фельдшера, часть вообще неизвестно кто, огрызком, чуть ли не поперек графы. При такой отчетности я через месяц не смогу доказать даже самому себе, что смертность у меня снизилась.

Я велел принести все листы по палатам, разложил на четырех столах ординаторской и сел разбирать.

Работа оказалась долгая и все-таки полезная. К восьми часам я знал свое отделение так, как не узнал бы за месяц обходов: кто поступил с чем, кого оперировали дважды, у кого температура пошла вверх на пятые сутки, а у кого вообще нет записей за неделю.

Завел отдельную тетрадь, разграфил и стал переносить в нее главное: фамилия, что было, что сделано, число, исход. Это уже для себя.

Барак затих. Ходячие улеглись, лампы прикрутили, у печей остались дежурные санитары. Было слышно, как кто-то разговаривает во сне и как Гнатюк шепотом, что для него означает обычный человеческий голос, распекает санитара за то, что он что-то не так сделал.

В половине десятого я потушил в ординаторской лампу и вышел во двор.

Ночь стояла ясная и морозная, снег под фонарем у конторы блестел. В окнах кое-где еще горел свет, а корпус чистой хирургии стоял почти темный: светилось только окно дежурной комнаты у входа.

Санитар на входе сидел на табурете под лампой, в свежем халате, и клевал носом над раскрытой книжкой. При моем появлении он вскочил. Спрашивать, что мне здесь нужно, он не стал, да и не имел никакого права.

Коридор чистого отделения выглядел… чисто. Так, как ему и полагается. Кабинет старшего ординатора помещался третьим справа.

Я постучал костяшкой, для порядка. Тишина. Вот бы умора, если б Вельский отозвался.

Ключ вошел туго, и на первой четверти оборота я решил, что мастер что-то недопилил. Потом замок все-таки щелкнул. Я быстро зашел внутрь и достал из кармана электрический фонарь. Батарея за дорогу от Петербурга подсела, новую тут искать надо, но для моих целей сойдет. Света хватало.

Кабинет маленький и до отвращения аккуратный. Письменный стол под зеленым сукном, кресло, книжный шкаф со стеклянными дверцами, вешалка, на вешалке чистый халат. На стене диплом в рамке и фотография какой-то клиники с колоннами. На подоконнике герань в горшке, ухоженная. На столе бювар, чернильный прибор, стопка оттисков статей, и с краю мензурка с водой на два пальца, из которой, судя по всему, запивают что-нибудь порошковое.

Я начал с ящиков стола, снизу.

В нижнем были бумаги, отчеты, оттиски, переписка с редакцией «Русского врача». В среднем письменные принадлежности, сургуч, коробка перьев, две пачки визитных карточек. Все разложено по отделениям, ничто не валяется.

Верхний ящик не выдвинулся: заперт. Но замок в нем такой, что его открывают ногтем. Держался на честном слове, но я сегодня был нечестен и подцепил язычок кончиком зонда, который на этот случай лежал у меня в кармане, и ящик открылся. Какое коварство.

Внутри лежали какие-то бумаги, книга, а еще плоская английская жестянка из-под пастилок от кашля.

В жестянке, на слое чистой ваты, стеклянный флакон с притертой пробкой, без сигнатуры (ярлычка). Рядом с ним лежал продолговатый футляр черной кожи, потертый по углам.

Флакон я вынул и поднес к щели в фонаре.

Морфий.

Точно он.

Белый, отличного качества. Не сероватый, не желтоватый, не слежавшийся комками, как то, что дают в военные госпитали. Совсем другое. Мелкие игольчатые кристаллы, острые, блестящие, рассыпчатые, как свежий снег в мороз.

Я поставил флакон, взял мензурку и посмотрел на воду. Запаха нет, обычная вода.

Кончиком зонда я подцепил щепоть и сбросил в воду.

Кристаллы пошли ко дну