Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

третья и бумага.

Воск на горлышке я срезал ножом, снял пробку и налил внутрь стерильного бульона из баночки. Потом заткнул пробирку и осторожно покатал ее между ладонями, наклоняя. Песок зашуршал, поднялся, взмутил раствор. Стекло изнутри стало матовым.

Споры лежали в этом песке с осени. Сухие, мертвые на вид, ничем не отличающиеся от обычной пыли. Проснутся или нет, я узнаю не сегодня, а дней эдак через пять.

Спиртовка загорелась с первой спички.

Петлю я держал в пламени, пока проволока не покраснела по всей длине. Потом отвел и подождал, считая про себя. Дуть на нее нельзя: изо рта летит столько всего, что можно сразу и не прокаливать.

— Слушай внимательно. Ты берешь банку и держишь ее вот так, наклонно, ко мне. Пробку тянешь за хвост вверх, ровно настолько, чтобы прошла петля, и ни на волос больше. Я заношу материал. Ты сразу же затыкаешь обратно. Не мешкая и не поправляя. На все про все две секунды. Понял?

— Понял.

— И не дыши на банку. Отверни голову.

Первую он открыл слишком широко и держал лишние полсекунды. Я ничего не сказал, стряхнул петлю над бульоном, и он воткнул пробку на место.

— Надо быстрее.

Вторая вышла лучше. С пятой он поймал темп, и дальше пошло как по накатанному: наклон, пробку вверх, щелчок петли о стекло, пробка на место, банка на полку. Петлю я обжигал после каждой банки.

Считать я перестал где-то к шестому десятку. Спина затекла, а пальцы держали проволоку уже сами, без участия головы. Семен подавал банки без единого слова. Раз он остановился, отвернулся и откашлялся в плечо, потом вымыл руки и вернулся. За это я мысленно поставил ему еще один плюс.

На все ушло несколько часов.

Семен заткнул последнюю пробку и поставил ее на край полки, к остальным.

— Печь держи так, чтобы на средней полке было двадцать четыре. Не двадцать и не тридцать. Смотри термометры днем каждые два часа, ночью два раза придется проснуться и тоже посмотреть. Записывай в тетрадь время и цифру.

— И ночью? — уточнил он. Просыпаться ему явно не хотелось.

— И ночью. Первые дни решают все. Потом станет проще.

Он посмотрел на полки, на банки, на свои руки. Потом на меня.

— А если не вырастет?

— Тогда вскроем вторую пробирку и все повторим.

Семен постучал в мою дверь в семь, как ему и было велено.

Я умылся холодной водой и пошел смотреть банки.

В комнате пахло мясным отваром. Термометр на средней полке показывал двадцать три с половиной. Тетрадь лежала на столе, раскрытая, и в ней столбиком стояли часы и цифры: два часа — двадцать четыре, четыре — двадцать три, шесть — двадцать два с половиной, подкинул угля, семь — двадцать три с половиной. Почерк крупный, буквы отдельно одна от другой, как пишут люди, которых учили писать поздно.

— Ночью падало ниже двадцати двух?

— В пятом часу до двадцати одного. Я тогда заслонку закрыл рано, виноват.

— Не виноват. Учись. Уголь ты кидаешь не в комнату, а в печь, и до полки тепло идет с запозданием на полчаса. Значит, подкидывай раньше, чем цифра поползла вниз.

Он кивнул и записал это себе на полях.

Банки стояли рядами, ватные хвосты торчали вверх. Мутный желтый бульон, и ничего больше. Ни пленки, ни точек, ни пятен. Так и должно быть на вторые сутки, и все-таки я обошел все три стены и осмотрел каждую полку.

— Ничего не выросло, — сказал Семен.

— И не должно. Раньше третьих суток ничего не увидишь. А вот если увидишь не то, что нужно, сразу зови меня, не трогай.

— А как я пойму, что не то?

— Поймешь. Нам нужна пленка, сначала белая, потом с зеленью. Плоская, бархатная. Если полезет что-то другое, черное, розовое, слизистое, или бульон помутнеет и пойдет пузырями, это чужое. Такую банку выносишь на мороз в сарай, не открывая, и ставишь отдельно.

— А потом?

— Потом посмотрим.

Чаю я выпил два стакана подряд, обжигаясь, и вышел во двор без четверти восемь. Водовоз как раз сливал в бочку, и вода на морозе дымилась.

До госпиталя десять минут. Я прошел их за двенадцать, потому что ноги были чужие. Устал все-таки.

День вышел обыкновенный. Их, честно говоря, было немного, обыкновенных дней, и я запомнил этот именно потому что он прошел без приключений.

На пятиминутке у Сазонова Дьяконов доложил сводку: за ночь принято с двух поездов сто девять человек, умерло семь, из них четверо в терапии от воспаления легких. Гуров пожаловался на дрова. Лебедева пожаловалась на марлю. Сазонов сделал такое лицо, будто мысленно пожаловался на всю несправедливость этого мира и сказал, что дрова будут в четверг, а марли не будет, и на этой оптимистической ноте совещание кончилось.

Вельский сидел напротив, на своем обычном месте. За все совещание он сказал одну фразу: что в чистом отделении назначены три плановые операции и просит не присылать к нему никого с поездов до полудня. Сазонов буркнул, что не пришлет. О том, что происходит в моем отделении, он не сказал ни слова.

Ну и хорошо. Я вообще предпочитаю тишину в некоторых делах.

В бараке меня ждали перевязки и другие вопросы.

Начали с перевязочной. Савельев уже развел гипертонический раствор. Соли на это уходило прилично, но она в Харбине была самым дешевым, что вообще можно достать, дешевле бинтов, спирта и всего остального.

— Тихон Кузьмич, крепость?

— Как велено. Салфетки замочены, отжимаю слегка.

— Не слегка, а чтобы не текло по койке.

Первым лег солдат с флегмоной предплечья, вскрытой позавчера. Разрез сделан правильно, дренаж стоял, отделяемое пошло жиже и светлее, отек с кисти сполз, пальцы двигались. Температура за сутки упала на градус с четвертью.

— Этот на поправку. Алексей Петрович, запишите в тетрадь и переведите его к окнам.

Снегирев записал.

— А трубку когда убирать?

— Когда отделяемое станет серозным и его станет мало. Не раньше. Уберете рано — затечет вглубь, и через три дня будем вскрывать заново, только уже шире и с контрапертурой.

Дальше пошло хуже. Второй, с бедром, у которого позавчера пришлось раскрыть рану заново, лежал с температурой под тридцать девять и с бедром, толстым, как бревно. Я снял повязку, промыл и стал давить ладонью снизу вверх, от колена. Из раны потекло, но мало, а по внутренней поверхности бедра, ближе к паху, чувствовалось напряжение, которого там быть не должно.

— Затек, — сказал я. — Хлороформ.

Мухин взял маску и капельницу и стал считать вслух. Считать