Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

заглянул, и мы вошли.

Палата на четыре койки, все заняты офицерами. У окна, на стуле возле крайней койки, сидел Вельский. Сидел свободно, нога на ногу, пенсне поблескивало. Не осмотр, не обход. Просто сидел и слушал.

Говорил штабс-капитан с забинтованным плечом, сидевший на койке поверх одеяла. Лет тридцати пяти, румяный, из тех, кому ранение чуть ли не в радость: и отличие, и отдых, и слушатели. Рядом молодой подпоручик с загипсованной ногой.

— … да что оборона, господа, вы послушайте, что в штабах творится! — Штабс-капитан даже здоровой рукой взмахнул. — Последняя новость, самая свежая. Ренненкампф с Бильдерлингом разругались вдрызг, в дым! Павел Карлович обвинил его, ни много ни мало, в трусости. При свидетелях, заметьте. Теперь они вовсе не разговаривают, сносятся через начальников штабов, как через переводчиков. Но это бы полбеды. На стыке их корпусов, возле деревни Ванцзявопу, осталась дыра версты в три. Три версты, господа, голого места! И ни тот, ни другой не желает посылать туда свои резервы: каждый считает, что это зона ответственности соседа. Я вам головой ручаюсь: начнись там у японцев прорыв, Бильдерлинг пальцем о палец не ударит, чтобы выручить Ренненкампфа. Скорее удавится. И наоборот, разумеется!

— Быть не может, — выдохнул подпоручик. — Чтобы из-за личных счетов…

— Голубчик, да в армии половина дел из-за личных счетов делается! Вы молоды, вы еще насмотритесь. У нас в корпусе интендант с начальником штаба два года не кланялись, так корпус два года получал сапоги на размер меньше. А тут не сапоги, тут целый участок фронта. Резервы стоят у обоих, стоят и греются. В штабе армии про эту дыру знают преотлично и делают вид, что ее нет: доложить наверх — значит признать, что два генерала грызутся, как торговки. Кому охота.

Третий офицер, немолодой капитан с перевязанной головой, поморщился.

— Вы бы, штабс-капитан, потише про такие вещи. Не в собрании.

— А что я сказал? — Рассказчик даже удивился. — Здесь все свои, все за одно дело кровь проливали. Не японцам же я рассказываю.

Левицкий тронул Вельского за плечо.

— Леонид Аркадьевич, простите, что отрываю. Вас Гуров спрашивал, требование на инструмент без вашей подписи не принимает.

— Сейчас иду, — сказал Вельский.

И не двинулся. Остался на стуле, лицом к штабс-капитану, и на лице у него было вежливое внимание. Штабс-капитан, польщенный, договаривал: про то, что заткнуть дыру нечем, кроме казаков, и про какого-то полковника, который лично докладывал и получил совет не умничать. Вельский дослушал до конца. До самой последней фразы. Только когда штабс-капитан откинулся на подушку, довольный собой, Вельский поднялся, пожелал раненым скорейшего выздоровления и вышел с Левицким.

Я задержался у двери на полминуты, сказал офицерам что-то дежурное и вышел следом.

Мне это не понравилось.

Через двор я шел медленно, хотя мороз подгонял. В голове крутилось одно и то же, и я дал ему прокрутиться до конца.

Само по себе — ничего. Врач сидит у койки раненого, раненый болтает, врач слушает. Офицеры в палатах всегда болтают, а этот штабс-капитан из тех, кто будет рассказывать штабные новости и глухому. Вежливость, скука, привычка к обществу почище барачного. Все объяснимо.

Но Вельского позвали по делу, и он не пошел. Старший ординатор, аккуратист, у которого все наверняка расписано по часам, сидел и дослушивал пустую болтовню про ссору двух генералов. Не анекдот, не сплетню. А рассказ про трехверстную дыру на стыке корпусов, которую никто не прикрывает. С названием деревни.

И еще: он не задал ни одного вопроса. Болтуна тянут вопросами, из вежливости хотя бы. А Вельский молчал и слушал. Так молчат, когда боятся спугнуть.

Азаров говорил прямо: в госпитале работает японская разведка, и, возможно, дело не кончается санитарами-китайцами. Может быть, кто-то из русских. Может быть, даже из врачей. Тогда это прозвучало как обычная страшилка для новичка. А теперь я примерил ее на конкретного человека, и она села по мерке.

Врач для разведки — находка. Ходит везде, говорит со всеми, раненые ему выкладывают такое, чего не скажут родному брату. Никто не удивится, что доктор сидит у койки и слушает. И никто не спросит, почему он слушает так внимательно.

А врач-морфинист — находка вдвойне. Такого подцепить на крючок проще простого. Из медицины его не выгонят, не те времена, врачей не хватает. Но карьера, репутация, отделение, статьи, вся эта выстроенная волосок к волоску жизнь — все кончится в один день. Ни одна приличная клиника потом не возьмет, в столицу дорога закрыта, коллеги руку подавать будут через раз. Для человека вроде Вельского это хуже каторги. Японцам и платить-то много не пришлось бы. Достаточно однажды показать, что они знают.

Стоп. Я одернул себя. У меня что на руках? Суженные зрачки, расчесы и восковая кожа — это морфий, тут я уверен. А дальше? Человек дослушал болтливого офицера. Все. На этом фундаменте не то что обвинение — подозрение толком не строится. Может, ему просто не хотелось идти к Гурову. Может, скучно ему.

Может. А если нет?

Если нет, то через Вельского к японцам утекает все, что болтают в офицерских палатах. А болтают там, как я сегодня убедился, не про погоду. Расположение резервов, ссоры командующих, дыры на стыках. За такую дыру у Ванцзявопу японский штаб заплатит любые деньги.

И еще одна мысль догнала меня у самого барака. А ведь складно выходит с его атакой на мои методы. Я снижаю смертность в гнойном — значит, больше солдат возвращается в строй. Хорошему врачу это в радость. А человеку, который работает на другую сторону, совсем наоборот. Удобно бороться с этим из лучших побуждений, во имя школы и принятой практики.

Складно. Даже слишком складно, а когда версия объясняет все подряд, ей самое время не доверять. Может, он просто консерватор с морфием, а я сочиняю шпионский роман на ровном месте.

Но решать такие задачки — не моя работа. Моя работа — доложить тем, чья она.

Сазонова я поймал у конторы, он как раз вернулся с интендантских складов, злой и уставший.

— Глеб Ермолаевич, мне нужно отлучиться на час-полтора. По личному делу, к поставщику. Я посуду заказывал для квартиры, надо принять и рассчитаться.

— Идите. — Он даже не дослушал.

До знакомого переулка я доехал на извозчике, расплатился, как в прошлый раз, за квартал и дальше пошел пешком. Начинало потихоньку смеркаться, мороз к вечеру набирал силу, у харчевни клубился пар. Лавка была открыта: в окне горела лампа, веера и костяные божки на витрине стояли как стояли.

Колокольчик звякнул. Продавец