Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

отставая, пыхтел какой-то дворник — видимо, решил поглядеть на представление, а может, и помочь. Дворники в Петербурге этого времени, как я понимаю, наполовину полицейские. Не назывались ли их должности как-то так: «старший дворник по особо важным делам»?

— Что тут? — рявкнул первый городовой — усатый, с красным обветренным лицом, оглядывая место битвы. — Кто кричал?

— Я кричал, не они, — ответил я, отступая на шаг от лежащих. — Эти двое напали на меня. Хотели ограбить. У одного был нож. Точнее, у обоих.

Городовой наклонился над высоким, потом перевёл взгляд на коренастого, который уже начал приходить в себя и дышать более-менее нормально.

— Ишь ты, — протянул он. — И как вы их так?

— Да вот так!

Каков вопрос, таков ответ.

Второй городовой (помоложе коллеги), присвистнул:

— Ловко!

Дворник держался в стороне, глядя на все с огромным любопытством.

— Ножи у вас? — спросил усатый.

Я протянул ему оба ножа.

— Вот, у этого, — я указал на высокого, — кухонный был. В руке держал, угрожал. А у второго в кармане лежал.

Городовой взял ножи.

— Вставай, — он пнул коренастого. — Хватит разлёживаться.

Коренастый, кряхтя, сел. Лицо у него было страшное — лоб рассечен, кровь по всей роже.

Усатый городовой вгляделся в него — и вдруг хмыкнул:

— Э, да я же тебя знаю! Федька Клык! Только вышел, а?

Коренастый молчал, глядя исподлобья.

— Что, опять за старое? — городовой покачал головой. — Не угомонишься никак?

Молчание.

— Ну-ну.

Городовые подняли обоих — высокий уже начал приходить в себя, мычал и мотал головой — и связали им руки за спиной верёвками. Наручники, похоже, дефицит.

— Вам, господин хороший, придётся с нами пройти, — сказал усатый мне. — Для порядка. Показания дадите.

Я, соглашаясь, развел руками. Этого следовало ожидать.

До полицейского участка было недалеко. Хорошо хоть пошли не в тот, куда приводили меня, когда оказался рядом от взрыва бомбы. Приземистое каменное здание с облупившейся штукатуркой, над дверью — фонарь и вывеска, буквы на которой почти стёрлись от времени.

Внутри пахло сыростью и табаком. Помещение тесное, с низким потолком, закопчённым от керосиновых ламп. У одной стены — длинная лавка, на которой сидели какие-то задержанные — оборванец с мутным взглядом, пьяный мастеровой, две женщины неопределённого возраста и профессии. У другой стены — конторка, за которой восседал дежурный — грузный человек с пышными бакенбардами и сонными глазами. Рядом с ним, за маленьким столом, скрипел пером писарь — молодой парень в очках, с чернильными пятнами на пальцах.

Со стены на все это с грустью взирал портрет государя. Висели какие-то объявления и расписание дежурств.

Моих грабителей усадили на лавку, в другой конец, подальше от прочих задержанных.

— Вот, — усатый городовой обратился к дежурному. — Нападение на улице. Двое на одного, с ножами. Этот — Федька Клык, недавно срок отбыл.

Дежурный посмотрел на меня, на грабителей, снова на меня.

— Сами отбились?

— Сам.

— Хм, — он оглядел меня с новым интересом. — И как же?

— Кулаками.

— Двоих? С ножами?

— Не ожидали они.

Дежурный хмыкнул и кивнул писарю:

— Пиши.

Писарь обмакнул перо в чернильницу и вопросительно уставился на меня.

Я рассказал всё как было — шёл домой, в переулке налетели двое, потребовали кошелёк и часы, у высокого был нож. Притворился, что подчиняюсь, и ударил. Потом набросился второй — тоже ударил. Хотел уйти, но решил, что нельзя оставлять таких гулять по улицам, позвал на помощь.

Писарь скрипел пером, время от времени переспрашивая. Имя, звание, род занятий, место жительства. Я отвечал.

— Так, — дежурный побарабанил пальцами по конторке. — Вот что, господин Дмитриев. Для верности бы вам жалобу подать. А то, знаете, времена нынче ушлые. Жулики законы знают лучше адвокатов. Напишут, что это вы на них напали, и поди докажи.

Я поморщился. Меньше всего мне хотелось ввязываться в судебные разбирательства.

— Да я бы…

— И потом, — продолжил дежурный, — ежели жалобы не будет, их, может, и отпустят скоро. А отпустят — так они опять за своё. На вас напали, не зарезали — повезло. А на другого нападут — не повезёт. Подумайте.

Я кивнул:

— Хорошо. Давайте бумагу.

Писарь выдал мне лист, перо и чернильницу и заполненный бланк — подсказку. Я присел на край лавки, подальше от всех задержанных, и начал писать, поглядывая на заполненный документ. «Его Высокоблагородию… сим покорнейше прошу…». И так далее.

Написал, подписал, поставил число.

Писарь принял бумагу, пробежал глазами, кивнул.

— Можете идти, господин Дмитриев. Ежели понадобитесь — вызовем.

Я поднялся и вышел.

Коренастый, Федька Клык, провожал меня взглядом. В глазах его не было ничего, кроме тупой злобы. Высокий сидел, свесив голову, — похоже, так до конца в себя и не пришёл.

Ночной воздух после духоты и запахов участка показался удивительно свежим. Я глубоко вдохнул.

До дома было минут десять ходьбы. Я шёл быстро, стараясь держаться освещённых улиц, хотя понимал, что вероятность второго нападения за один вечер стремится к нулю.

Дверь закрылась за мной с глухим стуком, отсекая промозглую сентябрьскую ночь. Я постоял несколько секунд в темноте, привыкая к тишине после уличного шума.

Тихо. Слава богу, тихо.

Никаких заунывных голосов, никакого бренчания по столу, никаких «духи говорят нам». Полина, по всей видимости, сегодня обошлась без спиритических развлечений. Или её клиенты разъехались. Или уже все закончилось. Я зажег газ и подошёл к подоконнику.

Мои чашки стояли в ряд. Ну-ка, что там…

Ржаной хлеб. Просто ржаной хлеб. Чуть подсохший по краям, но без единого признака плесени.

Другие чашки — то же самое.

Ничего.

Я вернул блюдца на место. Это совершенно нормально. Нужно подождать. Споры должны осесть, прорасти, образовать мицелий. Потом — если повезёт — среди десятков видов плесени окажется тот самый Penicillium notatum. Или chrysogenum. Или какой-нибудь из их родственников, способный выделять пенициллин. Если, опять-таки, повезёт.

А потом я снова увидел глаза той девочки.

Огромные, тёмные. Бледное, почти прозрачное лицо. Тонкие руки на одеяле.

Если я вмешаюсь, и об этом станет известно, то все. Все мои планы, все мои надежды, всё превратится в прах. Я не смогу спасать людей.

Но что будет с ней, если я оставлю все, как есть?

Девчонка может умереть. От сердечной недостаточности. После инфекции может развиться воспаление сердечной мышцы, в итоге внезапная смерть, даже во сне.

В документах так и писали:

«От слабости сердца после перенесённой болезни».

Или от повторной инфекции.

Организм не восстановился, и легко может появиться повторная пневмония, туберкулёз и что-нибудь еще. И это уже будет смертельно.

Даже простое истощение, зашедшее слишком далеко, может убить.

Все скажут: