Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

обитые той же вишнёвой тканью, что и портьеры. На каминной полке тикали бронзовые часы — каретка в упряжке тройкой. Над камином висел большой портрет: молодая женщина в бальном платье, с диадемой в высоко уложенных волосах. Мать Анны, догадался я, в молодости.

Потом была столовая — длинный стол персон на двадцать, не меньше, сервант с посудой из саксонского фарфора, люстра из венецианского стекла. И наконец коридор, ведущий в жилую часть квартиры, где стены были оклеены обоями в мелкий цветочек и где уже не пахло музеем, а жильём — лавандовой водой, вощёной мебелью, и еще, как мне показалось, лекарствами.

Служанка остановилась у одной из дверей и постучала.

— Войдите, — откликнулся слабый голос.

Комната, в которую я вошёл, была светлой — единственной по-настоящему светлой комнатой из всех, что я видел в этой квартире. Два больших окна выходили на Неву. Обои здесь были голубые, с серебристым узором, мебель — белая, лёгкая. На подоконнике стояли горшки с геранью, у стены — этажерка с книгами и фарфоровыми безделушками.

Лежавшей в постели девушке было лет семнадцать, не больше. Лицо — бледное, с нездоровым восковым оттенком, который приобретает кожа человека, давно не бывавшего на воздухе. Волосы — каштановые. Глаза, большие и тёмные, смотрели на меня с усталой надеждой. Красивая девушка. Что же с ней случилось?

— Эти лекарства от Алексея Сергеевича молодой человек принёс, — сказала служанка, подходя ближе.

— Благодарю, Глаша, — произнесла девушка. Голос её был тихим. — Оставь нас, пожалуйста. Я хочу сама посмотреть, что там прислали.

Служанка слегка нахмурилась, явно не одобряя такого решения, но возразить не посмела. Бросив на меня недоверчивый взгляд — ведь жутко неприлично оставлять юную девушку в компании незнакомца! — она вышла, прикрыв за собой дверь.

Я остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать. Сесть без приглашения было бы невежливо, стоять столбом — глупо.

— Присядьте, — сказала девушка, указав на стул у кровати. — Не бойтесь, я не кусаюсь. И не заразна — уже давно.

Я сел. Пакет по-прежнему был у меня в руках.

— Вы секретарь Алексея Сергеевича? — спросила она. — Извеков отцу говорил.

— Да. Дмитриев. Вадим. Вадим Александрович.

— Анна. Анна Николаевна, — слегка улыбнувшись, представилась она в ответ. — Скажите, вы давно у него работаете?

— Несколько лет.

— И как вам? — в её голосе прозвучала тень иронии.

Я замялся. Говорить правду о своём работодателе его же пациентке было неуместно.

— Алексей Сергеевич — врач с большим опытом, — ответил я уклончиво.

— С большим опытом, — повторила девушка задумчиво. — Да, его все уважают. Отец ему верит полностью. Алексей Сергеевич лечил ещё моего дедушку.

Она замолчала, глядя в окно. На Неве медленно плыла баржа с дровами, ее тянул буксир с высокой чёрной трубой.

— Я болею уже три месяца, — произнесла она, не оборачиваясь. — Инфлюэнца, осложнённая катаральным воспалением лёгких. Так написано в моей медицинской карте. Я её читала.

Пневмония, понял я. То, что называли «воспалением лёгких» или «катаральной пневмонией».

— Жар был очень сильный, — продолжала она. — Две недели я почти не приходила в себя. Потом стало лучше, температура спала, кашель прошёл. Но встать я не могу. Нет сил. Совсем нет.

Теперь я все понял.

Бледный цвет лица, тёмные круги под глазами. Худые запястья, выглядывающие из рукавов ночной сорочки. Она дышала поверхностно, часто, но не от болезни лёгких, а просто потому, что даже глубокий вдох требовал усилий, которых у неё не было.

Постинфекционная астения. После тяжёлой инфекции организм истощён, и без правильного восстановления человек может месяцами, а то и больше оставаться в состоянии хронической слабости. Особенно, если его лечат неправильно.

— Алексей Сергеевич говорит, что мне нужен полный покой, — сказала Анна. — Абсолютный. Мне почти не разрешают вставать… хотя я и так едва могу ходить. Даже сидеть долго не разрешают. Говорят, организм в покое должен восстановиться сам. Но он никак не восстанавливается.

В её голосе не было жалобы. Просто констатация факта — усталая, даже безнадёжная.

— Развяжите пакет, пожалуйста, — попросила она. — Мне интересно, что там на этот раз.

Я развязал бечёвку, развернул плотную обёрточную бумагу. Внутри лежало несколько склянок, коробочка и записка.

— Прочитайте, — сказала Анна.

Я взял записку. Почерк Извекова — размашистый, самоуверенный.

«Бромистый калий — по чайной ложке раствора на ночь. Хлоргидрат. Камфорный спирт — растирания груди и спины дважды в день. Горчичники — на икры и спину через день. Режим: полный покой. Диета щадящая — бульоны, протёртые супы. Избегать волнений».

— То же самое, — сказала Анна, когда я закончил читать. — Уже три месяца — одно и то же. Бромиды, чтобы я лучше спала. Хлоргидрат, если бромиды не помогут. Камфора. Горчичники. Покой.

Я молча смотрел на склянки. Бромиды — успокоительное. При постинфекционной астении — бессмысленно, если не вредно: они угнетают и без того ослабленную нервную систему. Хлоргидрат — снотворное. Ещё хуже: он вызывает привыкание и делает человека вялым, апатичным. Камфора и горчичники — средства раздражающей терапии, чтобы «разогнать кровь». При пневмонии они имели какой-то смысл. Сейчас — никакого.

А покой — это худшее из всего. Полная неподвижность при астении — верный путь к тому, чтобы слабость стала хронической. Мышцы атрофируются, сердце отвыкает от нагрузок, организм «забывает», как функционировать нормально.

— Простите мне мою дерзость, — тихо сказала Анна, — но иногда кажется, что от этих лекарств мне только хуже. Что, если бы мне позволили хотя бы немного двигаться… хоть по квартире пройтись… может, силы бы вернулись?

Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня с той же усталой надеждой, что и в начале разговора.

Что я мог ей сказать? Что она права? Что всё, чем её лечат — пустышки и вредные снадобья? Что настоящее лечение — это совсем другое: регидратация, питание, постепенное увеличение физической активности, свежий воздух?

Я — секретарь. Мальчишка без медицинского образования. А Извеков — один из известнейших врачей Петербурга с двадцатилетней практикой. Если я скажу хоть слово против его назначений, это скорее всего дойдёт до него в тот же день. И тогда… а я еще и вчера вечером с ним вот так…

— Благодарю вас, что принесли лекарства, — сказала Анна, видимо, истолковав моё молчание по-своему. — Простите, что задержала. Просто мне… иногда хочется поговорить с кем-то. С тем, кто не смотрит на меня как на умирающую.

Я встал. Горло перехватило от её слов.

— Выздоравливайте, Анна Николаевна, — выдавил я.

Она слабо улыбнулась и отвернулась к окну. На Неве всё плыла баржа с дровами.

…Я шёл вдоль гранитного парапета, и злость кипела во мне.

Светило