Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

И кошелёк. Может, тогда разрешу остаться живым.

* * *

От автора:

Постинфекционную астению порой считают чем-то нестрашным. «Ну да, после болезни сразу в себя прийти не получается». Однако в реальности это состояние представляет собой глубокий системный сбой. На клеточном уровне происходит критическое истощение энергетических резервов. Развивается вегетососудистая дистония, внешние раздражители провоцируют неадекватные сосудистые реакции и тахикардию. Истощенный организм вхолостую расходует энергию, которая необходима для клеточной регенерации.

Без терапии состояние рискует перейти в необратимую фазу. В те времена такое медленное угасание часто списывали на «сухотку» или «общую слабость конституции». Организм переходит в стадию глубокого катаболизма — начинается расщепление собственных мышечных тканей, что приводит к тяжелой эндогенной интоксикации. Терминальной точкой становится фатальный сбой в работе центральной нервной системы: из-за дефицита ресурсов мозговые центры перестают генерировать электрические импульсы, необходимые для поддержания работы сердца и дыхания.

Еще одной страшной угрозой является тотальное подавление иммунного ответа — «синдром открытых ворот». Организм становится крайне уязвимым для любой бактериальной агрессии. То, с чем иммунитет здорового человека справляется без проблем и даже без симптомов, теперь представляют летальную угрозу.

* * *

Концепция «меньшего зла» — ситуация безвыходного тупика, в которой человек вынужден приносить жертвы.

Впервые появилась в Древней Греции. Аристотель в «Никомаховой этике» касается идеи о том, что при выборе между двумя бедами меньшая из них является благом. В греческих трагедиях (например, в «Агамемноне» Эсхила) герои часто оказываются в ситуации, где любое решение ведет к катастрофе, и выбор «меньшего зла» становится единственно возможным.

* * *

Глава 15

Да уж, мысленно проговорил я. День завершается просто великолепно. И что теперь?

Правая рука медленно, нехотя потянулась во внутренний карман пальто.

— Вот так, вот так, — одобрительно протянул высокий, делая шаг навстречу. — Умный попался. Правильно. Надо делиться добром… с добрыми людьми!

Теперь я мог разглядеть его лицо. Зрелище не из приятных. Узкая физиономия с провалившимися щеками, словно выточенная из жёлтой кости. Редкие усы торчали клочьями. Щербатый рот. Глаза сидели глубоко, как у мертвеца. На лбу белел старый шрам, стягивавший кожу, отчего левая бровь была вздёрнутой.

Он осклабился и протянул руку вперед. Ничего опасного для себя он не ждал.

Я держал кошелёк, позволяя ему приблизиться ещё на полшага.

Грабитель потянулся за добычей — и в этот момент я ударил.

Левый хук я научился бить как-то сам по себе. Тренер говорил, что я с ним родился, насколько сильно и резко он у меня выходил. Такое не поставишь. Талант! Зачем тебе эта медицина, повторял тренер, мастер спорта международного класса, победитель и призер всевозможных чемпионатов. Займись делом, то есть боксом по-настоящему, обгонишь меня. Шутил, конечно, но правда в его словах была.

Кулак врезался точно в челюсть. Голова грабителя мотнулась, как у тряпичной куклы. Нож со звоном брякнулся на булыжники мостовой, а его владелец рухнул следом, не издав ни звука. Классический нокаут. По всем законам жанра. Судья может не считать. За десять секунд не встанет. Да и за пятнадцать. Скорее всего, даже нескольких минут не хватит. Удара не ожидал, подбородок задран — все условия для крепкого глубокого сна.

Кошелек из руки я так и не выпустил.

— Ах ты ж… — коренастый на мгновение опешил, но тут же пригнул голову и бросился на меня, выставив плечо, словно собирался сбить с ног.

Ножа у него не было — по крайней мере, в руках. Это хорошо.

— Много чести бить тебя кулаками, — пробормотал я, став в широкую стойку.

Он несся, словно бык, и напоролся на мой правый локоть. Я встретил его прямо в лоб, вложив в удар всю массу, уперевшись ногой в тротуар, как былинный богатырь, черпающий силу от матушки-земли (в моем случае от петербургской мостовой).

Раздался глухой стук. Словно деревянной колотушкой по арбузу.

Грабитель будто застыл на месте. Его глаза остекленели, ноги подогнулись, но он всё ещё стоял — по инерции, на одном упрямстве тупого тела. Классическое состояние «грогги», когда мозг уже отключился, а тело ещё не получило сигнал падать.

Я помог ему быстрее определиться.

Колено с хрустом врезалось в лицо грабителя. Голова запрокинулась, и он рухнул навзничь, раскинув руки. Упал рядом со своим длинным товарищем, почти голова к голове.

Некоторое время я стоял над ними, тяжело дыша. Руки от выброса адреналина немного дрожали. Сердце колотилось.

Я наклонился, подобрал нож. Дрянной, дешёвый, кухонный, с деревянной рукоятью и ржавым лезвием. Но горло перерезать и такого хватит.

Первым порывом было уйти. Просто развернуться и свалить, оставив этих двоих валяться в грязи. Ввязываться в разбирательства с полицией, привлекать к себе внимание не хотелось категорически.

Я сделал шаг в сторону Суворовского, но тут же остановился.

— Ну, это я отбился, — произнёс я вслух. — Хорошо. А кто-то ведь так не сможет! Да ещё и зарежут.

Я посмотрел на лежащих. Высокий не шевелился. Дышал, но явно не собирался приходить в себя в ближайшие минуты. Коренастый слабо постанывал.

— Нет, голубчики, — сказал я. — Придётся вам кое-куда отправиться. В места, не столь отдаленные. Вы уж извините.

Я набрал воздуха в грудь:

— Полиция!

Переулок ответил тишиной. Где-то далеко лаяла собака. В окнах ближайших домов — ни огонька.

— Полиция! — крикнул я еще громче, уже не особенно надеясь на успех.

Снова тишина.

— Караул!

Голос отразился от стен, заметался между домами, затих.

Я ждал. Ничего не происходило. Петербург, столица империи, культурный центр — а позови на помощь в темном переулке, и никто не высунет носа.

Климат, наверное, такой.

Прошла минута, может быть, две.

Коренастый зашевелился. Он перевернулся на бок, потом медленно, с трудом начал подниматься на четвереньки. Кровь текла у него из рассечения на лбу, заливая подбородок.

— Ну, сука… — прохрипел он, поднимая на меня мутные глаза. — Я тебя…

Его рука потянулась к карману.

Я не стал ждать, пока он закончит угрозу. Пинок в солнечное сплетение — не слишком сильный, но достаточный, чтобы он снова повалился на спину. Я залез в его карман и вытащил нож с наборной костяной ручкой

Грабитель корчился на земле, хватая ртом воздух. Удар в грудь выбил из него дух, и теперь он только сипел, безуспешно пытаясь вдохнуть.

— Лежи смирно, — посоветовал я. — Диафрагму отпустит через минуту.

Он не слышал или не понимал. Только хрипел и скрёб ногтями булыжники.

— Караул! — крикнул я снова. — Полиция!

И на этот раз я наконец-то услышал топот сапог.

Из-за угла вылетели двое городовых в шинелях и бляхах, а за ними,