Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

петербургской медицины по фамилии Извеков три месяца «лечит» эту девочку бромидами и покоем. Три месяца держит её в постели, запрещая двигаться, травит хлоргидратом и дает бессмысленную камфору. И получает за это, надо думать, весьма приличные деньги от её отца-графа. Да и не только деньги. Знакомство с таким человеком может помочь во многих вопросах.

А ей нужно совсем другое. Простейшие вещи. Питьё — много питья, но не простая вода, а регидратационный раствор, чтобы восполнить электролиты. Я бы мог легко его сделать… Еда — не «щадящая диета» из жидких бульонов, а нормальная пища: яйца, каши, кисели с крахмалом, отварное мясо, фрукты, овощи. И еще движение. Вставать. Ходить по комнате. Потом — по квартире. Постепенно, по чуть-чуть, но каждый день немного больше, чем вчера. Но главное — электролиты.

Вот так. Никакой алхимии, никаких чудодейственных снадобий.

Но кто меня послушает?

Я остановился, глядя на тёмную воду Невы. Очередная баржа скрылась за поворотом, буксир протяжно гудел где-то вдали.

Граф Батурин доверяет Извекову — тот лечил ещё его отца. Мать девушки, вероятно, во всём полагается на мужа. Сама Анна? Она и так подозревает, что лечение не помогает, но что она может сделать? Даже с постели встать не в силах.

А если я попробую что-то предпринять — пойду к графу, расскажу правду об Извекове — что тогда? Извеков уволит меня и уничтожит. Не физически, конечно, хотя Костров говорил, что он может пойти и на такое. Просто передо мной закроются все двери. Никаких экстернов, да и просто в университет я наверняка не поступлю. Путь в медицину будет закрыт навсегда. Костров про патологическую мстительность Извекова объяснил мне очень понятно. Возможностей для войны с медицинской мафией у меня нет.

Да и граф мне, разумеется, не поверит. «Здравствуйте, я секретарь доктора Извекова. У меня нет медицинского диплома и практики, но я понимаю, что он лечит вашу дочь неправильно. А как лечить правильно, знаю только я». Представляю себе лицо графа после такого.

То есть все вообще напрасно.

А я… у меня есть знания, которых нет ни у кого в этом мире. Знания, которые могут спасти тысячи жизней. Пенициллин. Антибиотики. Другие лекарства. Хирургические методы. Асептика и антисептика. Переливание крови и много чего еще. Сотни вещей, о которых здесь даже не подозревают.

Стоит ли рисковать всем этим ради одной жизни, циничным ледяным голосом говорило во мне что-то. Тем более, что шансов никаких. Ты просто не имеешь права поддаваться эмоциям.

НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА.

Я стиснул зубы.

Одна жизнь. Семнадцатилетняя девочка, которая лежит у окна и смотрит на Неву. Которая хочет просто встать, пройтись, но угасает от бессмысленного «лечения» шарлатана в дорогом сюртуке.

Одна жизнь против тысяч?

Арифметика выглядела безупречной. Холодной, жестокой, но безупречной. «Меньшее зло…»

Я медленно пошёл дальше. Ветер с реки пах водой, смолой и дымом. На Дворцовом мосту громыхала конка. Где-то кричали чайки.

Одна жизнь и тысячи жизней.

Но я по-прежнему видел бледное лицо с тёмными кругами под глазами. И тихий голос звучал в ушах:

«Иногда мне кажется, что от этих лекарств мне только хуже…».

Обратный путь до Литейного я проделал как в тумане. Ноги несли сами, а перед глазами стояло одно и то же: бледное лицо на подушках, тёмные разметавшиеся волосы, и этот взгляд — усталый, почти потухший.

В приёмной было пусто. Я повесил пальто, прошёл к своему столу и сел, уставившись в стену. Где-то за дверью кабинета гудел бас Извекова — значит, у него пациент. В другой день я бы уже стоял у замочной скважины, с любопытством подслушивая. Но сегодня мне всё равно.

У девчонки вся жизнь впереди. Но вместо этого — медленное угасание, которое может быстрым, мгновенным, если она подхватит какую-нибудь инфекцию. И никто не понимает, что происходит. Ни граф со своими деньгами, ни графиня с её слезами.

А ведь я мог бы её вылечить.

Дверь кабинета распахнулась. Вышел хорошо одетый господин средних лет, за ним Извеков, сияющий как медный самовар. Ты смотри, ожил к обеду.

— И не забудьте, голубчик, по три ложки после еды! — Он похлопал пациента по плечу. — Через неделю будете как новенький!

Пациент рассыпался в благодарностях и удалился. Извеков повернулся ко мне, и улыбка слегка увяла.

— Что это с тобой, Дмитриев? Сидишь как пришибленный. Доставил лекарства?

— Доставил, Алексей Сергеевич.

— И что граф?

— Его не было, отдал горничной.

— Ну вот и славно. — Он потёр руки. — Славное семейство. Будут у нас ещё долго… — Он хмыкнул и скрылся в кабинете.

Да уж. Будут долго.

Как расценивать его слова? Извеков не знает, как лечить такое состояние, или он и впрямь сознательно делает так, чтобы она не выздоравливала, чтобы использовать ее отца?

В любом случае, Извеков доволен происходящим.

Я понял, что начинаю его ненавидеть — не просто презирать, стараясь поменьше обращать внимания, а именно ненавидеть.

Буду надеяться, что мы с тобой, Алексей Сергеевич, встретимся немного при других обстоятельствах. Отличных от сегодняшних.

Но пока надо ждать и терпеть. Спешка только все погубит.

Я отвернулся к окну.

…Какая же она красивая. Даже сейчас, измученная болезнью, с запавшими щеками и синевой под глазами. Тонкие черты, высокий лоб, изящный изгиб бровей. И эти глаза — темные, огромные.

Хоть с окнами ей повезло. Не в черный двор-колодец, как у меня, а на Неву. На простор, на свет, на жизнь. Злая ирония — видеть из окна такую красоту и не иметь сил выйти к ней навстречу.

Часы пробили семь.

Я встал, собрал бумаги, заглянул к Извекову.

— Алексей Сергеевич, позвольте откланяться.

Он поднял голову от какой-то книги.

— А? Да-да, ступай. Завтра не опаздывай.

— Слушаюсь.

Я вышел на Литейный и побрёл в сторону дома.

А мысли всё там же. В той комнате. У той постели. Что делать? Как быть? Рискнуть, попробовать вылечить — поставить на кон всё, причем шансов на выигрыш почти никаких. Не рискнуть — значит просто смотреть, как девчонка погибает.

Я свернул на Суворовский. Здесь было совсем темно — фонарь на углу давно не горел, а луну скрывали тучи. Под ногами хлюпала грязь, где-то наверху ударила ставня.

Что же мне делать.

…Они выросли передо мной словно из-под земли. Две тёмные фигуры — одна повыше, другая коренастая, приземистая.

— Стой, — просипел тот, что повыше. В его руке тускло блеснуло лезвие. — Стой и не рыпайся.

Коренастый обошёл меня сбоку.

— Часы давай, — продолжал высокий. Голос у него был хриплый, простуженный. —