Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

был не глуп, только безумно желчен, и твердо уверен, что настоящая медицина кончилась году эдак в восемьдесят пятом, а дальше пошло одно баловство да реклама. Никакого хардкора, черт побери! (это уже моя фраза).

Спорить я не стал. Себе дороже. Человека в его возрасте переубедить сложно. То, что он стал ко мне более-менее неплохо относиться сейчас, уже, считай, подвиг. Девять из десяти на такое неспособны. А если вспомнить, с какой издевкой я тогда отвечал на его претензии… Могло быть гораздо хуже.

Единственное, я все забывал спросить, в какой госпиталь он едет. Чтоб постараться туда не попасть, ха. А то опять возникнет конфликт на почве разных взглядов на методы лечения, и снова вспомнит про свое обещание отправить меня в санитары.

Я в санитары не хочу. Я в них был у Беликова два дня. Узнал о санитарной работе достаточно, так что больше туда не надо.

Назимова видел несколько раз. Один раз поговорили с ними на тему медицины — точнее, о сфагновом мхе. Он сказал, что в Маньчжурии сфагнового мха хватает по болотам, и говорят, что он, сушеный, тянет в себя жидкость лучше всякой ваты и сам по себе гнили не дает. Я согласился, сказал, что слышал что-то такое.

Раз меня позвали к солдату, у того палец на руке загноился, занозил еще в Москве. Вскрыл, вычистил, перевязал, делов на четверть часа. Вот и все происшествия за те дни. Тихо ехали. Скучно.

Так и тянулось, пока на пятые сутки, уже затемно, поезд не стал сбавлять ход. Вагон дернуло, лязгнули буфера, под полом заскрежетало. По коридору прошел проводник, постучал в двери.

— Батраки, господа. Станция Батраки. Стоять будем долго, не меньше четырех-пяти часов, а то и всю ночь напролет. Мост впереди, ждем своей очереди. Можете выйти размяться, только далеко от поезда не отходите.

Я оделся и вышел. Перрон оказался большим и тянулся вдоль приземистого станционного здания с желтыми огнями над входом. Дальше начиналась темнота. Станция стояла на высоком берегу, и ветер с Волги дул такой, что фонари на столбах раскачивались, и свет их метался взад-вперед. Внизу, под обрывом, угадывалась река, черная, без единого огонька. А за станцией, в той стороне, куда убегали рельсы, темнела громада моста. Длинный, говорили, версты полторы, и весь в одну колею. Оттого и стояли, пропускали встречные составы по одному.

Эшелон растянулся вдоль путей до самого хвоста, последних вагонов и не разглядеть. Паровоз впереди шипел паром. Где-то стучали буферами, что-то отцепляли. Из теплушек, из их широких отодвинутых дверей, валил наружу народ. Солдаты прыгали, разминали ноги, топали сапогами, кто-то уже бежал с чайником в сторону станции в надежде раздобыть кипятка. Над крышами вагонов стоял пар, от дыхания и от печных труб разом. Тянуло угольной гарью и махоркой.

Офицеры тоже высыпали на перрон, закурили, переговаривались вполголоса. Затем кто-то крикнул, что можно спускаться вниз, к воде, набрать воды, умыться, только не утонуть. Солдаты потянулись к спуску, по тропинке, что вела с обрыва вниз. Особо за ними никто не следил. Унтера покрикивали для порядку, чтоб не разбредались, но без злобы. Стоянка долгая, чего людей на перроне мариновать.

Картина была мирная, насколько может быть мирной картина из сотен человек в шинелях посреди ночи. Кто-то затянул песню и бросил на втором слове. У вагонов фыркали лошади. Станционный колокол ударил раз, неизвестно к чему, никакого расписания тут все равно не водилось.

Я стоял, глядел на огни, на черный мост. Холод потихоньку пробирал. Я собрался уже идти обратно в тепло, когда снизу, от спуска, долетел крик.

Сперва один голос, высокий, сорванный. За ним второй, третий.

— Убили! Уби-и-или!

На перроне все разом обернулись и побежали на крик. Я тоже. Под ногами грязь, скользко, со дня на день все обледенеет, кто-то впереди уже навернулся и поминал черта.

Тело лежало не у самой воды, а в стороне, шагах в десяти от тропы, в редком лесочке у дороги. Туда уже сбежались, толкались, светили лампами. Я прошел вперед. Солдат лежал на спине, в шинели. Горло перерезано. Я присел на корточки, тронул шею под челюстью. Тепло еще не ушло. Все случилось только что. Хотя это было и так понятно.

— Кто таков? — спросил Зуров, нагнувшись через мое плечо.

— Наш это, ваше благородие, — отозвался кто-то из солдат, сдернув шапку. — Из третьего вагона. Зотов, Гаврила.

Скоро сбежались все остальные. Прибежал старший по третьему вагону, фельдфебель, грузный, с прокуренными усами и одышкой. За ним дежурный по эшелону, молоденький и бледный подпоручик с фонарем. Потом явился и сам Суворин, начальник эшелона. Подошел, поглядел сверху на тело, не сказал ни слова. Следом протиснулись сквозь толпу жандармы из поезда.

— Зотов, — сказал фельдфебель, помяв шапку. — Точно он. Вот ведь беда какая.

— Что за Зотов? — спросил начальник эшелона.

— Да картежник наш, ваше высокоблагородие. — Фельдфебель замялся, потом махнул рукой, дозвольте, мол, как есть. — Всю дорогу в карты резался, с самой Москвы. И ведь не шулер, я приглядывал, нет за ним такого греха. Просто фартило человеку. И голова на карты настроена. Бывают такие люди! Обыграл, почитай, весь вагон. Сорок душ. У кого что было, все к нему стеклось. Спал на своем кошеле, под голову клал, и днем из рук не выпускал. Все знали, что денег у него там прорва.

— А теперь? — спросил Суворин.

Фельдфебель нагнулся, пошарил под телом, у пояса, под шинелью. Выпрямился, развел руками.

— Нету кошеля. Унесли.

Суворин помолчал, оглядел толпу. Солдат набежало много, стояли кольцом, светили, перешептывались. Лица у всех были на одно в этом дерганом свете.

— Кто к реке ходил? — спросил он.

Фельдфебель опять развел руками.

— Да почитай весь вагон и ходил. Кто за водой, кто умыться, кто просто ноги размять. Я и не считал. Стоянка долгая, держать людей в духоте резону нет. Их сорок человек, за каждым не уследишь.

Жандармский унтер посветил себе под ноги, обошел тело, поглядел на снег кругом. Натоптано было так, что никаких следов не прочесть. Все перемешано в кашу.

— Тут, ваше высокоблагородие, дело известное, — сказал он вполголоса, повернувшись к Суворину. — Я на дороге пятый год служу. Такие дела не раскрываются. Подкараулил его кто-то в темноте, полоснул, кошель сдернул и затесался обратно в кучу. А их сорок, и каждый на покойника зуб точил, за то что обчистил до нитки. Ни свидетеля, ни приметы. Тут по форме следователя вызывать надо. Только скажу прямо, и следователь приедет, поглядит и руками разведет. Пока он доберется,