Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Склянки, колбы, реторты. И в самом низу, отдельной строкой: лампа кварцевая, ультрафиолетовая.

Зачем полевому врачу на войне кварцевая лампа, я не понял. Такими в столичных клиниках светят волчанку да накожный туберкулез, по способу датчанина Финзена. Морока с нею изрядная, толку немного, а уж на фронте, где практически только режут и пилят, ей и вовсе делать нечего. Но мало ли. Может, не для войны вез, а так, по своей надобности.

Фон Зигель.

Тот самый, стало быть. Который обещал списать меня в санитары, носилки таскать. Карл Карлович фон Зигель, вот как его звать. Имя, кстати, очень похоже на внешность. Что-то такое засушенное, чопорное, недовольное.

Можно было выкинуть бумагу. Человек мне нахамил, грозил отправить в санитары, с чего мне желать ему добра. Или стоит не быть мелочным? Обиделся человек, но так обижается чуть ли не вся старая профессура! Я вообще в плохом настроении частенько бью его виновника в челюсть.

Решив быть выше мелочей (разжалование и отправка в санитары — это такая мелочь, правильно?), я постучал его в купе.

— Войдите.

Фон Зигель сидел у столика, в халате, перед ним раскрытая книга и стакан в подстаканнике. Узнал меня сразу, и брови поднялись.

— Вы? — сказал он. И мрачно-коротко:

— Чем обязан?

— Обронили в коридоре, Карл Карлович. — Я подал ему бланк. — Накладная ваша, страховая. Поднял да решил вернуть, пока не затоптали.

Он взял бумагу, развернул, проверил. Лицо переменилось.

— Накладная. Без этой бумажки были бы проблемы…

Он поднял на меня глаза.

— А вы, стало быть, прочли, чья.

— Прочел.

— И принесли.

— И принес.

Он помолчал.

— Странно, — сказал он наконец. — После того разговора в вагоне я, признаться, ждал от вас чего угодно, только не этого. Я ведь вам, кажется, много чем грозил. А вы мне накладную несете на тысячу двести.

Он усмехнулся, хотя и невесело.

— Благородно. В нынешние времена благородство товар редкий. Иной бы прикарманил и порадовался, что обидчику отомстил.

— Мне чужого не надо, — сказал я. — А что вы там в вагоне говорили, так это ваше право. Вы и чином старше, и годами.

Польстил Карлу Карловичу. Но ничего страшного. Если аванс незаслуженный — жизнь еще даст возможность сказать что-то другое.

— Садитесь. — Он кивнул на диван напротив. — Выпьете? Мадера у меня, недурная.

Отказываться было глупо, поэтому сел. Зигель достал второй стакан, налил из дорожной фляги темного вина, подвинул мне. Вино оказалось густое, сладковатое.

— Где практиковали, прежде чем вас на войну занесло? — спросил он, отпив из своего стакана.

— В Петербурге. В лечебнице у Беликова, Александра Павловича.

Ответил коротко и понадеялся, что про академию он расспрашивать не станет. Академии-то как бы не было! Даже курсов никаких не заканчивал. Но знать Зигелю о том незачем.

Однако за академию разговор не пошел.

— Беликов. — Зигель качнул стаканом. — Слыхал о таком. Помню, не так давно в Хирургическом обществе доклад был, про оживление дыхания? Метод Веденского, трубка, собака эта несчастная, которую при всех уморили и обратно оживили. Я там сидел, в третьем ряду.

— Были?

— Был. Шуму вышло на весь Петербург. Половина зала кричала, что балаган и живодерство, другая половина в ладоши била. — Он отпил. — Скажу вам так. Мысль в этом любопытная есть. Запрокинуть голову, выдвинуть челюсть, вдуть воздух через трубку, в этом резон, отрицать глупо. Но одно дело собака на столе, в чистой зале, при свидетелях. А другое — человек, да еще и раненый, в грязи, в крови, в горячке. На одном может сработать, на другом — кто его знает. Человеческий организм — он такой… Разный! Метод Беликова и Веденского надо обкатать на живом деле, на сотнях случаев, прежде чем говорить, что он работает. Пока что это красивый опыт, не более.

— На то и еду, — сказал я. — Обкатывать. У меня с собой и трубка, и мешок дыхательный, резиновый, к ней в придачу. Сам везу, в багаже. А метод этот, к слову, отчасти и мой. Я Веденскому в нем соавтор.

Зигель поставил стакан. Глаза его округлились.

— Вот как… Соавтор!

— Соавтор.

Оглядел он меня заново, словно прицениваясь. Дерзкий мальчишка без диплома превращался в его глазах во что-то менее понятное, но более внушительное.

— Ну, допустим. Допустим, дыхание вы оживлять умеете, и прок в том есть. Только на войне, любезный мой соавтор, не дыхание главное. На войне главное — рана. Шрапнель, пуля, осколок. Вот привезли вам солдата, бок распороло, в ране земля, обрывки шинели, осколок сидит. Что вы с ним делать станете? Вот это мне любопытно.

— Смотря какая рана, — сказал я. — Но если в общем, то рассекать буду. Широко.

— Рассекать. — Брови у него поползли вверх. Он отпил вина. — Вы предлагаете оставить огнестрельную рану зиять, коллега? Без швов, без йодоформа? Это же открытые ворота для инфекции.

— Я предлагаю не убивать живые ткани карболкой, сулемой и прочим, Карл Карлович. От сулемы края раны мертвеют. Что есть сулема? Раствор ртути. Яд. Жжет все подряд, и заразу, и собственное мясо. Карболка не намного лучше, обжигает ткань химически. Вы убиваете не один микроб, вы убиваете лейкоцит, ту самую клетку, что с микробом и борется. Сами же рану и обезоруживаете.

— Зато чисто, — сказал он. — Залил, засыпал иодоформом, зашил наглухо, и спи спокойно.

— И через три дня под швом газовая гангрена. — Я подался вперед. — Мертвая ткань в закрытой полости это бульон. Лучший бульон для анаэроба, который воздуха не любит и в глубине, без воздуха, плодится как ему вздумается. Вы его сами под швом и запираете, в тепле, в темноте, в мертвечине. А наружу гною хода нет. Я лучше оставлю рану открытой, с марлевым дренажем по Микуличу, чтоб гной имел отток, чем зашью ее наглухо и через три дня получу сепсис и ампутацию. А то и труп.

— Гангрена, столбняк. — Зигель поморщился. — На столбняк нынче сыворотка имеется, противостолбнячная, по Берингу. Привили вовремя, и нет вашего столбняка.

— Сыворотка хороша, кто спорит, — сказал я. — Только она от столбняка, а гангрена ей не указ, это разные звери. И прививать ее надо в первые часы. А раненого с сопок везут сутками, на телеге, по грязи и тряске. Пока довезут, колоть уже поздно. Тут одна защита, чистая рана и отток. Сыворотка в помощь, не взамен.

— А по-вашему как же надо? — с иронией спросил он, но, как мне показалось, ей он пытался скрыть любопытство.

— Рану рассечь пошире, чтоб видеть дно. Вырезать все размозженное, омертвелое, что уже не живет. Вынуть осколок, грязь, клочья ткани, все, что туда занесло. Промыть.