Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

уголовного сыска и воровского жаргона начала 20 века. Как раз в 1900-е годы этот вид преступлений был невероятно популярен и считался настоящим бичом крупных городов Российской империи.

В английской криминалистике этот прием называется badger game («барсучья игра»), а в России он вошел в историю под ярким названием «хипес».

Что такое хипес?

Хипес — это тщательно спланированная кража или вымогательство денег у состоятельного мужчины, которого заманили на квартиру под предлогом интимной встречи.

Слово пришло из одесского воровского жаргона, который активно заимствовал термины из идиша. В оригинале «хипес» (חיפּעש) означало «обыск». И это название идеально отражает суть преступления, ведь главное действие хипеса — это тайный обыск карманов жертвы.

Кто такие хипесники?

Хипесники — это криминальная пара или группа, которая специализировалась исключительно на этом виде преступлений. Этот промысел считался «аристократическим» в воровском мире, так как требовал хороших манер, дорогой одежды, актерского мастерства и выдержки.

Роли распределялись строго:

Хипесница: Очень привлекательная, элегантно одетая женщина с хорошими манерами. Ее задачей было знакомиться с богатыми «фрайерами» (купцами, банкирами, приезжими чиновниками) в дорогих ресторанах или театрах и завлекать их на съемную квартиру. Хипесник: Ее напарник, игравший роль «внезапно вернувшегося мужа». Обычно это был представительный мужчина, который должен был внушать страх одним своим видом.

Как работала классическая схема

У хипесников было два основных сценария работы — тихий и скандальный.

Сценарий 1: «Тихий хипес» (Кража)

Хипесница приводила кавалера в заранее снятую квартиру. Мужчина раздевался и оставлял свой пиджак или брюки на стуле. Женщина отвлекала его (например, уходила с ним за ширму или в другое помещение). В этот момент из потайной двери или из-за портьеры бесшумно выходил хипесник. Он мастерски обшаривал карманы жертвы. Важный нюанс: Профессиональные хипесники никогда не забирали все деньги до копейки. Они оставляли мелкие купюры, чтобы жертва могла расплатиться за извозчика и ничего не заподозрила сразу. После кражи хипесник подавал условный сигнал. Женщина извинялась (например, говорила, что ей вдруг стало дурно, или что скоро вернется муж) и быстро выпроваживала кавалера. Жертва обнаруживала пропажу крупной суммы только на следующий день.

Сценарий 2: «Громкий хипес» (Шантаж и вымогательство)

Пара уединялась в комнате. В самый пикантный момент дверь с грохотом распахивалась, и на пороге появлялся разъяренный хипесник с револьвером или тростью, крича: «Так вот чем ты занимаешься в мое отсутствие, мерзавка! А вы, сударь, соблазнили мою жену!» Жертва (часто женатый и уважаемый в обществе человек) оказывалась в панике и унизительном положении — без одежды, под дулом пистолета ревнивого мужа. «Муж» угрожал вызвать полицию, составить протокол о прелюбодеянии и предать дело огласке, что означало бы конец карьеры и крах семьи для жертвы. Чтобы замять скандал, жертва отдавала все деньги, часы, перстни и готова была выписать чек, лишь бы унести ноги. Заявлять в полицию после такого никто не решался.

Эволюция слова

Со временем классический хипес как вид преступления сошел на нет. Зато само слово прочно вошло в повседневный разговорный язык, правда, в слегка измененной форме — «хипиш» или «кипиш».

Сегодня первоначальный криминальный смысл (ограбление с раздеванием) полностью утрачен. Когда в наши дни говорят «поднять кипиш» или «не кипишуй», имеют в виду именно ту самую шумную и скандальную часть старой схемы — ругань, суету, переполох и выяснение отношений.

* * *

Глава 9

Но дальше, слава богу, пошли относительно тихие дни. Без приключений, без происшествий. За окном осенняя сырость, телеграфные столбы, села, полустанки с водокачками и будками стрелочника. Поезд то стоял на разъездах, пропуская встречные составы, то полз со скоростью пешехода, то вдруг разгонялся так, что подпрыгивал стакан. Я было принялся считать станции, но потом бросил. Какая разница. Едем и едем.

Сидел больше у себя. Я захватил с собой книгу Буссенара «Капитан сорви-голова», и читал от нечего делать. История про африканские приключения французских мальчишек на войне с англичанами была наивной, но от таких книг реалистичность не требуется. Отвлекает, развлекает — сейчас мне больше ничего и не нужно.

Письмо, зашитое в подкладку, иногда заставляло вспоминать о себе. напоминало о себе. Надавить — и похрустывало под пальцами. Тихонько, услышишь, если только знать, что там что-то есть. Но я пока что о нем не думал. Лежит себе и лежит. До Харбина ехать и ехать, успею решить, как с ним быть.

Частенько заходил к офицерам, в соседнее купе. Там сутками напролет играли в карты. Пили и играли, пили и играли. До «потери пульса», правда, не напивались. Без драк, ссор, криков, скандалов и прочего выяснения отношений.

Разговоры за картами шли все об одном. О Порт-Артуре, о Маньчжурии, о том, что там все очень невесело и почему. Каждый рассуждал так, будто сидел одновременно и в штабе и в окопе и видел все своими глазами.

— Флот надо было выводить раньше, — стучал кулаком Зуров. — Пока японец не запер его в гавани, как мышь в норе.

— Дело не во флоте, — возражал Горшков, тасуя. — Дело в том, что генералы наши сидят и ждут у моря погоды. Ждут, ждут, а надо бить. Бить, пока тот не опомнился.

— Бить, — усмехался Смирнов. — Чем бить-то будешь, когда снаряды по двести верст за спиной болтаются.

Оболенский кивал. Теперь он говорил меньше. Его мысли о «штыковых атаках» и тому подобному одобрения не находили.

— А вы что молчите, доктор? — спросил как-то Зуров, сдавая. — Тоже небось стратег. Нынче все стратеги, от прачки до сенатора.

— Я по своей части, — ответил я. — Мне без разницы, кто виноват. Мне важно, сколько раненых привезут и в каком виде.

— Этого добра будет вдоволь, — мрачно сказал Смирнов, не поднимая глаз от карт. За столом на минуту сделалось тихо, только колеса стучали под полом.

Оболенский поглядывал на меня с каким-то недоверием. Медицинская часть ему казалась оторванной от войны, посторонней. Война — это атаки, перестрелки, схватки, желательно с трубами и знаменами. Раз он спросил вполголоса, страшно ли резать живого человека. Я ответил, что страшнее, когда не успеваешь ничего сделать, он кивнул и замолчал.

С фон Зигелем мы после той накладной были, что называется, в холодном мире. Учить меня он перестал, в санитары списать не грозил, а я не лез к нему со своими приемами. Раскланивались в коридоре, и ладно. Раз он зазвал меня к себе, налил мадеры и битый час рассказывал про гейдельбергскую клинику, где учился в молодости, про профессоров с фамилиями, от которых язык завязывался в узел. Я слушал и поддакивал. Старик