Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

эту породу знаю. А и скажет, так наврет. Ничего он к делу не прибавит, кроме вранья.

Суворин постоял еще, глядя на упрямый затылок, потом поднялся, держась за поясницу.

— Понятно.

Связанного подняли, поставили на ноги, повели к выходу. В дверях он на секунду уперся, обернулся и нашел глазами меня. Опять этот пустой взгляд. Я смотрел в ответ и думал, что он этим хочет сказать. Потом его пихнули в спину, и он вышел в начавшийся небольшой дождь.

А теперь дело за бумагами.

…В кабинете начальника станции Батраки горела керосиновая лампа под жестяным абажуром, и от нее по столу лежал желтый круг, а по углам копилась темнота. Народу набилось много. Суворин, Назимов, фон Зигель, я, старший жандарм с поезда, местный унтер из жандармского надзора, сам начальник станции, толстенький и заспанный, и при нем помощник, тощий, с чернильницей наготове. Тесно, накурено, кто-то один все распахивал форточку, кто-то другой тут же ее прикрывал.

Местный унтер взял дело в свои руки. Разбирался, похоже. С опытом. Наверное, работал раньше в сыскной полиции или в чем-то таком. Не просто ходил по полустанкам.

Он расстегнул ворот, сел к столу боком и начал диктовать.

— Пишите. Акт дознания. Сего числа, на станции Батраки Самаро-Златоустовской дороги, при следовании воинского эшелона номер… номер потом проставите… обнаружен труп нижнего чина, такой-то роты. Признаки насильственной смерти. Дальше с новой строки.

Перо у помощника скрипело, цеплялось за бумагу, брызгало. Он макал часто, писал старательным писарским почерком. Фон Зигель сидел рядом и время от времени пытался поправлять. Ни в каком деле не обойтись без нашего профессора. Обязан подсказать. Наверное, если у кого-то в поезде случится роман, он во время любовных занятий неведомым образом окажется рядом, будет критиковать и подсказывать.

— Про метод обнаружения отдельным пунктом, — сказал Назимов и обернулся ко мне. — Вадим Александрович, как это обозначить, чтоб по-научному.

— Пишите так, — сказал я. — Поскольку на влажном сукне следы крови неразличимы простым глазом, зауряд-врач Дмитриев применил физико-химический способ обнаружения. Освещение ультрафиолетовым светом, при котором кровяные пятна поглощают лучи и выделяются темными, и реактивную пробу с перекисью водорода. На шинели обвиняемого обнаружены обширные следы, давшие при пробе вскипание.

— Вскипание, — повторил помощник, дописывая.

Оно самое. Хорошее слово, ученое. Дарю, можешь использовать в разговорах с женой. «Дорогая, перестань вскипать из-за мелочей».

— Пергидроль на крови пенится, — сказал я. — В крови есть особое начало, фермент, он перекись разлагает, и идет кислород пузырями. Чистая химия. На простой воде или на грязи не вспенится, а на крови да. Так и пишите — реакция положительная.

Дальше пошло проще. Записали показания ротного про кошель, который принадлежал убитому, это подтвердили еще несколько человек. Записали, что обвиняемый от дачи показаний отказался и хранил молчание. Кошель пересчитали при всех, переписали до копейки, завернули обратно и приобщили к акту как вещественное доказательство. Туда же, отдельным узлом, отправилась шинель с темными пятнами на рукаве, которую сняли со связанного.

— Теперь все пусть подписывают, — сказал унтер.

Подписывали по очереди, передавая перо. Суворин расписался размашисто, одним росчерком. Назимов аккуратно, с титулом. Фон Зигель вывел свою фамилию готическими крючками, мелко. Я расписался под ними, скромно, зауряд-врач Дмитриев. Местный унтер приложил руку весьма коряво. Бумага обросла подписями, обрела солидность и вес.

— Ну, с богом, — сказал начальник станции. — Пойдемте на телеграф, что ли. Нужна депеша. Пусть там решают, как быть, мое дело маленькое.

Телеграфная была через две двери, полная запахов тесная комнатушка, и в ней пахло сургучом, нагретой медью, дымом из печки и черт его знает чем еще. Аппарат Морзе стоял на столе под лампой, рядом лежала бухта бумажной ленты, тонкой, как стружка. Разбуженный телеграфист, протирая глаза, сел к ключу.

Суворин продиктовал депешу коротко. По линии жандармско-полицейского управления дорог, начальству отделения, о происшествии в эшелоне и о задержанном. Телеграфист застучал ключом.

— Теперь ждем, — сказал унтер и сел на табурет у стены.

Ждали с полчаса. Суворин курил у форточки, фон Зигель дремал, привалившись к косяку. Я смотрел, как телеграфист от нечего делать сворачивает конец ленты в спираль. Потом аппарат вдруг ожил сам, без спросу, и пополз, выщелкивая точки и тире на ленту. Телеграфист подхватил ее пальцами, поднес к лампе, зашевелил губами.

— Готово, — сказал он. — Принимаю. Эшелон… следовать без задержки. Задержанного… оставить на месте под стражей. Для передачи судебному следователю. Точка.

— Слава богу, — кивнул Суворин. — Значит, не стоим.

Местный унтер приосанился.

— Не извольте беспокоиться. Мы его сей же час в станционную каталажку определим, под замок. А утром, с первым почтово-пассажирским, под конвоем повезем в Сызрань, в уездную тюрьму. Там его следователь и оформит честь по чести. У нас не убежит, у нас порядок.

Каталажка оказалась тут же, при станции, в торце пакгауза, низкая дверь с двумя засовами и оконце под потолком, забранное решеткой. Туда его и свели. Он не упирался, шел сам. У двери унтер развязал ему руки, чтоб не отлежал, и втолкнул внутрь. Дверь грохнула, засовы лязгнули один за другим. Все. На свету фонаря я успел разглядеть его лицо в последний раз. Никакого раскаяния на нем не было, и страха тоже. Усталость одна, как у человека, который долго чего-то ждал и наконец дождался, и теперь ему все равно. Голова уже на плахе или в петле. Хотя денег было у убитого много, хороший куш мог сорвать.

Оставалось последнее, что нужно сделать, и оно же самое неприятное. Тело.

Везти убитого дальше в теплушке, среди живых, нельзя никак. Санитарный устав на этот счет строг, и не зря. Разбираться по приказам не положено, отчего умер. Покойник в вагоне, при сотнях людей, это не покойник уже, а потенциальный рассадник заразы. Тиф, холера, что угодно. Так что убитому дальше с нами было не по пути. Перестраховка, конечно, сейчас холодно, и умер не от болезни, но приказ исключений не допускает.

Тело вынесли на перрон на носилках, накрыв шинелью с головой. Фон Зигель осмотрел его наскоро при фонаре, дотронулся до раны, и подписал свидетельство о смерти. Я расписался свидетелем. Бумагу передали станционной полиции, и убитый официально перестал быть нашей заботой и стал заботой их.

— В ледник пока, — распорядился начальник станции. — Куда ж его еще. До утра полежит на холоду, не испортится.

Ледник у них был знатный, глубокий погреб с набитым с зимы льдом, где станционные держали провизию, мясо, рыбу для буфета. Туда и снесли. Меня покоробило, что мертвое тело вместе с провизией, но для этих мест такое, похоже,