Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Не сулемой, не карболкой, а простым солевым раствором. Он ткань не жжет. И оставить открытой, под рыхлой повязкой, с дренажем. Пусть дышит и пусть течет. Зашить успеется потом, дня через три-четыре, когда станет видно, что рана чистая.

Зигель слушал, поджав губы. Допил вино, аккуратно поставил стакан на столик.

— Складно говорите. И красиво. Только я, любезный, тридцать с лишним лет режу. Меня всю жизнь по-другому учили, и учили не дураки. Листер, Бергман, антисептика. Чем больше карболки, тем меньше нагноений, это на тысячах ран проверено, не вами и не мной. А ваше открытое ведение, рана нараспашку, это шаг назад, в старые времена, когда от каждой царапины помирали. Нет. По классике надежнее. Залить, засыпать, закрыть.

— На тысячах гражданских ран, — сказал я. — В чистой палате. А не на тех, где земля, грязь, и трое суток до лазарета.

— Поглядим. — Он отрезал коротко. — Доберетесь до фронта со своей трубкой и своим дренажем, там и поглядим, кто прав. Если вам разрешат работать так, как вы хотите.

Спорить дальше смысла не было. Каждый остался при своем. Но смотрел он теперь на меня не совсем как на выскочку, а как на человека, с которым можно разговаривать. Даже, вероятно, в санитары раздумал меня переопределять.

Ну что ж, из простого врага герр профессор стал оппонентом. Это явный прогресс. Не все ж бить тех, кто с тобой не согласен, левым хуком в челюсть. Иногда надо и иначе…

Левым хуком по печени, как было с Кудряшом, ехидно подсказала память.

Я допил мадеру, поблагодарил и поднялся.

— Бывайте, — сказал фон Зигель мне вслед, уже совсем миролюбиво. — И за накладную еще раз спасибо.

В Москву поезд пришел затемно. Долго полз вдоль платформ, дергался, лязгал сцепками, потом стал. За окном проплыли газовые фонари, пакгаузы, чьи-то спины, и наконец все остановилось. Николаевский вокзал. Конец одной дороги и начало мороки.

Дальше на восток с этих путей не поедешь. Транссибирский тракт начинается от другого вокзала, от Рязанского, через площадь. Но пассажиров через площадь с вещами не гоняют. Состав наш расцепят, вагоны подхватит маневровый паровозик и по соединительной ветке, медленно, со скрипом и руганью, перетащит на рязанские пути. Там перецепят к новому локомотиву, зальют воды, набьют угля, и поедем дальше. Проводник сказал, на все про все часов шесть, а то и восемь. Раньше утра не тронемся.

Шесть часов стоянки. В принципе, хорошо. Можно выйти на улицу, размять ноги.

Платформа уже гудела. Едва поезд встал, из теплушек посыпались солдаты, как горох из мешка. Мужики в шинелях и в серых гимнастерках, насиделись в товарных вагонах на нарах, истомились. Первым делом кинулись за кипятком. Хватали медные чайники, котелки, жестяные кружки и бежали гурьбой, иногда толкаясь и переругиваясь. Казенный кипяток на станциях даровой, на нем вся армия и держится. Заваривали чай. Кто-то прямо у колонки, скинув гимнастерку, плескал себе в лицо и на шею.

Вдоль состава прохаживались офицеры, поглядывали, чтоб солдаты не разбрелись и не напились чего-то покрепче чая. Где-то в конце поезда взвизгнула гармонь, ей в несколько глоток нестройно подтянули. Густо запахло махоркой, будто табачный тюк подожгли.

Ближе к вокзалу тянулись длинные дощатые столы под белыми скатертями. За ними стояли дамы в платьях сестер милосердия, с красными крестами на косынках, из благотворительного комитета. Раздавали солдатам даром ситный хлеб, вареные яйца, молоко, табак, мыло, кому-то совали Евангелие в коленкоровой обложке. Солдаты подходили, кланялись, благодарили, рассовывали добро по карманам и мешкам.

За оцеплением жандармов толклись бабы с корзинами. Кричали наперебой, совали через головы городовых горячие пирожки с ливером, соленые огурцы, квас, жареных кур, баранки на бечевке. Это уже не бесплатно, но торговля шла бойко. Солдат при подъемных деньгах покупатель щедрый.

Я прошел вдоль вагонов. У одной теплушки молодой солдат, совсем мальчишка, сидел на подножке. Рука немного в крови. Я пригляделся. Ничего страшного, ссадина, просто ободрал. Сказал ему промыть, перевязать, и не трогать. А проще — подойти к фельдшеру на вокзале, тот все сделает. Он закивал, рассыпался в благодарностях, будто я ему невесть какое лекарство прописал.

Пока солдаты штурмовали кубовую, господа чином повыше тянулись в станционный буфет. Я пошел туда же.

Буфет выглядел замечательно. Высокие потолки, лампы, белые накрахмаленные скатерти, за стеклом на стойке осетрина, балык, заливное, горы расстегаев. Половые в белом сновали между столиками, звякало серебро. Публика, как говорится, высокого разбора: офицеры, чиновники, несколько хорошо одетых дам, какие-то чинные господа.

Назимова я приметил сразу. Сидел у окна, в гордом одиночестве, перед ним прибор и чай в стакане, сюртук расстегнут. Увидел меня, кивнул и показал на стул напротив.

— А, вы. Садитесь. Тоже решили прогуляться?

— Да, конечно.

— Тогда не теряйте времени.

Я подозвал полового, заказал расстегаи, порцию холодной телятины, осетрину и чаю. Половой принес скоро, все на хорошем фарфоре, чай в хрустальном стакане в тяжелом серебряном подстаканнике. Вкусно! Телятина прямо таяла во рту.

Назимов ел не спеша. Спросил между делом, как меня в Харбине думают пристроить. Я чуть не поперхнулся. Очень актуальный вопрос. Сообщить, может, что если б не выкинул бумагу, отправили бы в самую дыру? Нет, лучше не надо.

Поэтому я сказал, что и сам не знаю, куда пошлют, туда и поеду. Он покивал, будто другого ответа и не ждал.

Потом Назимов поглядел на меня с усмешкой.

— До меня дошло, будто вы на поезде успели не только сердце барышне починить, но и с ворами повоевать. Будто бы какого-то молодца уложили в купе одним ударом, а при нем дамочка да пузырек с сонными каплями. Правда ли?

— Правда, — сказал я. — Только повоевать это слишком громко сказано. Дамочка ко мне в купе напросилась, разыграла мигрень, а после явился ее сообщник с браунингом и потребовал подъемные. Двести пятьдесят рублей. Знал даже подъемную сумму. Пришлось его убедить.

— Одним ударом?

— Хватило одного…

— Хипесники. — Назимов покачал головой. — По всем поездам нынче кишат, на отъезжающих кормятся. Знают, что у человека перед фронтом и деньги при себе, и голова не тем занята. — Он отставил стакан и засмеялся. — Однако ж, доктор, я гляжу, вы умеете находить приключения на свою голову. Первые сутки в дороге, а уж и с ворами схлестнулись, и сердце кому-то завели обратно. Этак до Харбина вы доедете легендой.

— Что есть, то есть, — согласился я. — Будто липнет ко мне это все. Сам не ищу, а оно находит.

* * *

А теперь поподробней про хипесников.

Хипес и хипесники — это классические понятия из дореволюционного