Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

было нормой. Местный унтер объяснил, что утром из волости приедет земский фельдшер, вскроет покойника для порядка, запишет, отчего помер, хотя и так все записано и все понятно, а после убитого похоронят на сельском погосте за казенный счет. Такое уже случалось, сказал он. Потом мрачно добавил — и еще случится не раз.

Ротный командир, хмурый, расстегнул на убитом ворот и забрал то, что полагалось вернуть в роту и семье. Нательный крест, еще что-то. Все это он переписал в ведомость огрызком карандаша. А деньги, выигранные им у всего вагона, считаются деньгами убитого, и после следствия отправят в деревню, семье. Вместе с похоронной бумагой.

Я постоял у входа в ледник, пока тело укладывали на лед, между кадками с буфетной провизией. Снизу тянуло холодом и сыростью. Сторож с фонарем повозился, поправил носилки, чтоб не съехали, и захлопнул тяжелую крышку. Странное соседство, мертвый солдат и говяжьи туши, но на войне, говорят, привыкаешь и не к такому. Утром приедет земский фельдшер, вскроет покойника наскоро, чтоб записать то, что и без него записано, и поедет назад по своим волостным делам. А потом убитого опустят в яму на сельском погосте, и поп прочтет над ним, что положено, за казенный счет, без лишних слов. Может, и крест поставят. А может, и нет. Да ну, над всеми ставят, как иначе.

— Поехали, господа, — сказал Суворин. — Хватит с нас на сегодня.

Колокол ударил трижды, паровоз отозвался долгим гудком, состав дернулся и пошел. Скоро впереди показался мост.

Александровский мост через Волгу — самый длинный в Европе, верста с лишком, тринадцать пролетов на каменных быках. Вблизи он оказался даже больше, чем я думал. Поезд втянулся в железную клетку ферм, и она загремела, заухала, отзываясь на каждый стык так, что закладывало уши. За переплетом балок внизу разворачивалась Волга, темная, широкая, огромная. Луна выкатилась из-за туч, и по воде легла дорожка, и было ее видно сразу на полверсты в обе стороны. Мост гудел и нес нас над всей этой водой, медленно, тяжело, основательно.

Отношение ко мне после неожиданного раскрытого убийства переменилось. Зауважали — очень.

— Ну, доктор, удружили, — сказал Смирнов. — Кабы не вы с вашим фонарем, стояли бы мы в Батраках до второго пришествия. Пока следствие, пока то да се, эшелон бы на трое суток застыл на путях.

Солдаты в тамбуре расступались молча и смотрели вслед как-то искоса. будто я не доктор, а колдун. Один даже перекрестился, когда думал, что не вижу. Лампа, темнота, кровь, непонятным образом проступившая из ничего на чужом рукаве, это для них это было жутковато.

Неожиданно ко мне заглянул сам Назимов.

— Зайдемте к Карлу Карловичу. Он просит зайти, угощает коньяком. После такой ночи грех не выпить.

Купе фон Зигеля вполне вместило четверых. Сам хозяин, Назимов, я и даже начальник эшелона, пришедший последним. Коньяк был хороший, я в этом не знаток, но горло обожгло (не так, как тем коньяком, который с сонными каплями), и в голове сразу слегка зашумело.

Потом фон Зигель отставил рюмку и уставился на меня. Видно было, что весь вечер он терпел и наконец дотерпел до своего вопроса.

— Вот чего я в толк не возьму. Лампу эту кварцевую вы у меня же из багажа и выпросили. Я ее для другого вез, волчанку лечить, кожный туберкулез, по способу датчанина Финзена. Светят ею больным, по часу, неделями. А вам с чего в голову пришло шинели ею светить? Хирургу! С какой такой стати?

Назимов с начальником поезда тоже заинтересовались. Вопрос, по совести, законный, не задать его невозможно. И ответ у меня был готов заранее. Не раз и не два я отвечал на нечто подобное. Не объяснять же им, в самом деле, откуда я это знаю на самом-то деле.

— Да случай, Карл Карлович, — сказал я и пожал плечами как можно небрежнее. — Читал я с полгода назад или больше один заграничный журнал. То ли немецкий, по физике, «Annalen der Physik», то ли французский какой-то вестник, не упомню точно. И статья там скучнейшая, по оптике. Пролистывал, я наукой вообще интересуюсь. В статье было про льняные ткани, про преломление света, про что-то такое, я не физик, многого, врать не буду, не совсем понял. Но что оказалось самым главным! Автор вскользь обмолвился, что органические жидкости, в отличие от воды, ультрафиолетовый спектр поглощают и оттого под таким светом кажутся черными. Я и запомнил, как курьез. Без всякой пользы. А нынче, когда увидел, что шинели у всех мокрые насквозь и глазом ничего не разобрать, оно само и всплыло. Дай, думаю, проверю на деле, благо лампа под боком. Проверил.

— А перекись, — вставил начальник поезда. — С перекисью-то откуда?

— Перекись это уже азы, — сказал я. — Пергидроль на любой ране пенится, это всякий фельдшер знает, кто хоть раз ссадину обрабатывал. Фермент крови ее разлагает, идет кислород. Так что тут я ничего нового не выдумал. Просто соединил одно с другим.

Фон Зигель помолчал, задумчиво покрутил головой.

— Интересный вы человек… но не боялись осрамиться? — спросил он. — Вывели бы сорок человек под лампу, посветили, и пшик. Ни пятна, ни виноватого. Перед всем эшелоном.

— Боялся, — сказал я честно. — Но что делать! Риск — дело благородное. Без риска никогда ничего не получится. Не рискнул бы — убийца ушел от ответа, да и стояли бы тут наверное еще долго.

— Хладнокровно рассуждаете, — заметил Зигель. — Очень похвально.

Назимов согласился.

— Это ж надо, — сказал он. — Прочитать пустяк в скучной статье, забыть про него на полгода, а потом в нужную минуту достать из памяти, как из кармана. Голова, господа. Вот что значит голова.

Фон Зигель выпил еще коньяку и кивнул. Ответ его устроил. Немецкий журнал, физика, оптика. Солидно! Сумасбродный мальчишка, который накануне дерзил ему в вагоне, на глазах превращался во что-то понятное и почти приличное. В начитанного человека с аналитическим складом ума. С таким можно и коньяку выпить.

— Ну, за науку тогда, — сказал он и поднял рюмку.

— За науку, — согласился Суворин.

* * *

Глава 11

В зиму мы въехали разом, без всякого перехода. Еще недавно за окнами тянулась бурая распутица, мокрые поля да черные перелески. А чем дальше на восток забирался эшелон, тем суше и злее делался воздух. Лужи прихватило коркой, по насыпи лег первый снег, тонкий, как присыпка. Скоро он завалил все основательно. Это, признаюсь, радовало. Грязь уже надоела, особенно такая, что была на перронах. В Петербурге,