Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

ни одного отрицательного.

Зайцев молчал. Лицо не выражало ничего. Эту рожу хоть на памятник.

— Мы намерены начать использовать пенициллиновую мазь на пациентах лечебницы, — сказал Беликов. — Наружно. На гнойные раны, инфицированные порезы, флегмоны. С добровольного согласия больных.

Провизор посмотрел в сторону. Задумался.

— Александр Павлович, — сказал он наконец. — Я не могу поверить, что плесень лечит. Это противоречит всему, что я знаю о фармации. Плесень, это порча. Гниение, разрушение, грязь, смерть! Все мы привыкли бороться с плесенью, а тут мне предлагают ею лечить.

Он помолчал.

— Но факт есть факт. Собаки выздоровели. Я видел это своими глазами.

Зайцев встал. Прошелся вдоль полок, на которых стояли банки с порошками и склянки с настойками. Остановился у окна.

— Обещаю одно. Я не буду распространяться об этом нигде. Ни в аптекарском управлении, ни среди коллег. Чем меньше чиновники знают, тем меньше будут мешать. Это я понимаю.

Он повернулся к нам.

— Но делать этот ваш пенициллин вы будете сами. Я к этому отношения иметь не хочу. Ни к изготовлению, ни к хранению. Моя аптека, это аптека. В ней хранятся лекарства, признанные фармакопеей. Плесени в этом списке нет.

— Договорились, — сказал Беликов.

— И еще одно. Если кто-нибудь из чиновников Медицинского департамента или фармакопейного комитета спросит меня, применяется ли в лечебнице нефармакопейное средство, я промолчать не смогу. Лгать я не буду. Это мой принцип.

— Справедливо, — кивнул Беликов. — Мы не просим вас лгать. Мы просим не рассказывать о том, о чем вас не спрашивают.

Зайцев посмотрел на Беликова долгим взглядом. Потом на меня. Потом на Веденского.

— Хорошо, — сказал он. И вернулся к своей ступке.

Мы вышли. В коридоре Веденский тихо сказал:

— Мог бы и проще согласиться.

— Мог бы, — ответил Беликов. — Но тогда бы это был не Зайцев.

К вечеру в ординаторскую постучал сторож.

— Вадим Александрович, к вам мальчишка. Записку принес.

Знакомый веснушчатый паренек. Конверт. Почерк Ады.

Неужели еще один литературный вечер? Что-то я устал от поэзии Бальмонта. Хотя нет, Бальмонта мы уже прошли. Может, теперь Брюсов? Или Мережковский? Кого еще она не успела мне показать? Как у них с вредными привычками?

Я вскрыл записку.

«Дорогой В. А. Приходите сегодня вечером. Просто так. Мне хочется вас видеть. Ваша А.»

Ни стихов, ни вечеров, ни поэтов. Просто так.

Ну хорошо. Просто так. Что бы это ни значило.

Рабочий день закончился. Я переоделся, причесался. На извозчике доехал до Потемкинской. Знакомый дом, пять этажей, запущенный подъезд, шатающиеся перила. Четвертый этаж, налево.

Позвонил.

Ада открыла не сразу. Ждал с полминуты. Потом дверь отворилась.

В квартире было темно. Ни одной лампы. Зато на пианино горели свечи, на подоконнике горели свечи, на столе горели свечи. Штук десять, не меньше. Огоньки отражались в стеклах окна, в лаковой крышке пианино, в бутылках из-под вина, которые служили подсвечниками. Комната выглядела совсем иначе, чем обычно. Мягче. Теплее.

Ада стояла в дверях. На ней был шелковый халат, темно-бордовый, с широкими рукавами. Волосы распущены, падали на плечи. Лицо без пудры, без румян. Темные глаза, тонкие брови.

— Здравствуй, — сказала она.

— Здравствуй.

Она отступила, пропуская меня внутрь. Закрыла дверь. Повернулась.

Смотрела на меня. Молча. Секунду, две, три.

Потом халат соскользнул с ее плеч на пол. Шелк упал бесшумно, мягкой волной. Под халатом ничего не было.

Свечи горели. Тени играли на стенах, на потолке с осыпавшейся лепниной, на стопках книг у стены.

* * *

Глава 24

…Утром, когда я заканчивал обход, во двор вбежал веснушчатый паренек. Тот самый, что обычно носил записки с Потемкинской. Он дождался меня, сунул в руку конверт, получил две копейки и тут же убежал.

Конверт оказался толще привычного.

Записки Ады всегда были короткие. Несколько строк. А тут целый лист, сложенный вчетверо и исписанный ее быстрым почерком, в котором буквы заваливались, будто все время куда-то спешили.

Опять зовет, решил я. Кого-нибудь читают. Брюсова, должно быть. Или какой-нибудь диспут о новой прозе. Я сунул письмо в карман халата и дочитал лист назначений. Пациенту пора было снимать компресс.

Развернул я лист только в ординаторской, когда выпала свободная минута.

'Милый, далекий мой В. А.

Не ищите меня. К тому часу, когда Вы это прочтете, меня уже не будет в городе. Я уезжаю. И не спрашивайте куда, я и сама пока не знаю. Знаю одно, здесь больше нельзя.

Мы оба понимали, что у наших отношений нет продолжения. У таких встреч его и не бывает. Они хороши ровно до той минуты, пока двое не начали друг друга утомлять. А после превращаются в привычку, в тяжесть, и от прежнего света не остается ничего. Я не хочу видеть, как Вы станете уставать от меня. И сама уставать не хочу.

Лучше уйти, пока между нами один только свет. Пока я помню Вас таким, каким Вы были в тот вечер со свечами, а не таким, каким Вы сделались бы через год — уставшим от моих капризов и косящимся на часы.

Вы лечите тела. А я не лечу никого, я лишь пишу о том, чего нет. Нам не суждено было идти рядом долго, и в этом ничьей вины нет. Так распорядилась жизнь, а с нею не спорят, ей покоряются.

Прощайте. Будьте живы и здоровы дольше всех, кого знаете. И если когда-нибудь вспомните, не сердитесь.

Ваша, теперь уже ничья, А.'

Я дочитал. Перечитал последнюю строчку. «Теперь уже ничья». Красиво. Она и в прощальном письме осталась поэтессой.

Ну вот и все.

Странные у нас были отношения. Никуда не ведущие, как кошка, которая приходит, когда ей вздумается, а потом исчезает на неделю. Хорошо, легко, без каки-то обязательств. И поэтому никакого будущего. Это не строят на годы. Да оно и не задумывалось на годы… оно вообще никак не задумывалось.

Может, и правда так лучше. Оборвать, а не тянуть, ожидая, пока надоест.

Куда она уехала, гадать бессмысленно. В Москву. За границу. К морю, в декадентскую Ялту, к таким же, как она, или в какую-нибудь далекую колонию с верандой и мольбертами. Перелетная птица. Сегодня здесь, завтра нет.

Допивать чай не стал, он остыл, пока я читал письмо. Пора работать. Больных твоя личная жизнь не интересует.

В палатах все шло обыкновенным порядком. С одного сняли компресс, грудь дышала чисто, хрипов не было. Старик с грыжей, которого Лебедев зашивал на той неделе, просился домой, и его отпустили, наказав не поднимать тяжелее чайника (черта с два он послушается,