Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

нужно поговорить с Константином Дмитриевичем наедине.

Студент кивнул. Ада хотела возразить, но я посмотрел на нее очень мрачно, и она вышла. Дверь закрылась.

Бальмонт сидел в кресле, сгорбившись, и смотрел на свои колени. Сегодня он сломанный человек, раздавленный стыдом и похмельем. Идеальный момент. Такой слабостью грех не воспользоваться. Вот оно, медицинское коварство.

Тимофей — слесарь, и он был на утро таким же. Бальмонт — поэт, интеллектуал, человек с мощным воображением и склонностью к мистицизму. Другой материал. Но механизм тот же.

Подошел к окну и задернул штору. Потом вторую. В комнате стало темно. Единственный источник света, щель между портьерами, бросал узкую полосу на паркет. Глаза Бальмонта расширились в полутьме. Зрачки поплыли, захватывая радужку. Хорошо. Чем шире зрачок, тем глубже воздействие.

Придвинул стул и сел напротив. Бальмонт инстинктивно отпрянул, вжавшись в спинку кресла. Ага, не ожидаешь такого.

— Константин Дмитриевич, — сказал я и понизил голос.

Тон ниже. Темп медленнее. Каждое слово отдельно, с паузой.

— Смотрите мне в глаза. Не отводите взгляд.

Он посмотрел. Мутные, воспаленные глаза, красные сосуды на белках. Удержать взгляд на неподвижной точке в темноте, это простейший способ утомить глазные мышцы и отключить критическое мышление. Через минуту-другую мозг устает фокусироваться и сдается, открывая дорогу к подсознанию. У уставшего, подавленного, обезвоженного человека с алкогольным тремором это происходит быстрее.

Молчал. Держал взгляд. Бальмонт попытался моргнуть и отвернуться, но я чуть подался вперед, и он остался. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

— Вы знаете, что случилось вчера, — сказал я, по-прежнему медленно, тихо. — Вы видели их. Черных тварей. Демонов из Бездны. Они были настоящие, Константин Дмитриевич. Для вас они были настоящие.

Зрачки дрогнули. Он хотел кивнуть, но не смог, потому что для этого надо было опустить глаза. А я не разрешал.

— Они приходят с каждым глотком. Каждая рюмка открывает дверь. Каждый бокал абсента впускает их чуть глубже. Они поселились внутри вас, Константин Дмитриевич. Страшный абсентовый демон! Он вполз через горло и свернулся внутри, вот здесь, за грудиной. Он растет. С каждым глотком растет. И когда вырастет достаточно, он пожрет ваш разум.

Голос ниже и ниже. Почти шепот. В полутемной комнате, после бессонной ночи, после пережитого кошмара, эти слова ложились на подготовленную почву. Бальмонт был поэтом, мистиком, человеком, для которого метафора значила больше факта.

— Вчера он вырвался наружу. Вы видели, что он делает. Он показал вам Бездну, потому что Бездна, это то место, куда он вас тащит.

Бальмонт не моргал. Его зрачки были огромны. Губы приоткрылись, нижняя подрагивала. Транс. Неглубокий, но достаточный. Мозг, измученный делирием и похмельем, принимал мои слова как абсолют.

— Я могу запечатать дверь, — сказал я. — Поставить печать, которая закроет ему путь. Но если вы впустите его снова, если сделаете хоть глоток, печать треснет, и тогда он вернется. И в следующий раз я уже не помогу. В следующий раз Бездна поглотит вас, и вы не выберетесь.

Пауза. Длинная. Тишина в полутемной комнате, только хриплое дыхание Бальмонта и тиканье часов на каминной полке.

— Сейчас будет больно, — сказал я. — Печать, это не слово. Это ожог. Тело должно запомнить.

Поднял руки и положил ладони на лицо Бальмонта. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Большие пальцы легли на надбровные дуги, точно на точки выхода первой ветви тройничного нерва. Нажал.

Бальмонт застонал. Боль от давления на тройничный нерв резкая, пронзительная, бьющая одновременно в глазницы, в переносицу и в затылок. Лицо его исказилось, он схватил мои запястья, но я давил, не отпуская.

— Терпите. Печать ставится.

Держал пять секунд. Шесть. Семь. Бальмонт хрипел сквозь стиснутые зубы, слезы потекли из-под моих пальцев. Болевой якорь. Тело запоминает боль лучше, чем слова. Теперь при мысли об алкоголе подсознание будет автоматически вызывать это ощущение: давящая, невыносимая боль в голове.

Отпустил. Бальмонт откинулся в кресле и прижал ладони к лицу. Дышал часто, рвано.

— Откройте рот, — приказал я.

Он открыл. Послушно, без вопросов. Транс держал. Я достал из кармана ампулу хлорэтила, отломил запаянный кончик горлышка и направил узкое отверстие в раскрытый рот поэта.

Струя ледяного аэрозоля ударила в слизистую глотки. Хлорэтил при распылении испаряется мгновенно, отнимая тепло у тканей. Температура слизистой упала до нуля за секунду. Гортань онемела, горло перехватило леденящим спазмом. Бальмонт дернулся, захлопнул рот, захлебнулся вдохом и зашелся в кашле. Схватился за горло. Глаза выпучены, рот открыт, из горла ни звука, только хрип. Слизистая замерзла, и на несколько секунд ему показалось, что он не может дышать.

В этот момент, пока его мозг был парализован паникой и болью, я наклонился к его уху и рявкнул:

— Запечатано! Выпьешь каплю, горло перехватит, дышать не сможешь!

Бальмонт скрючился в кресле, обхватив горло обеими руками. Тело сотрясал кашель. Из глаз текли слезы. Онемение уже отступало, хлорэтил действует недолго, но физический якорь был поставлен. Тело запомнило: алкоголь равно удушье. Горло перехватывает, воздуха нет, темнота и ужас. Связь между словом и ощущением замкнулась в подсознании.

Кашель стихал. Бальмонт сглотнул, раз, другой. Дыхание возвращалось. Он поднял на меня красные, мокрые от слез глаза.

— Что… — голос был сиплый, почти неслышный. — Что вы со мной сделали?

— Запечатал дверь. Больше они не войдут, если вы сами не впустите.

Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на меня. Потом его лицо дрогнуло, скривилось, и Бальмонт заплакал. Не театрально, не красиво, как плачут в салонных романах. Он всхлипывал, вытирал нос тыльной стороной ладони и давился слезами.

— Клянусь, — выдавил он сквозь всхлипы. — Клянусь, больше ни капли. Ни единой.

— Не мне клянитесь, — сказал я, вставая. — Себе.

Раздвинул шторы. Дневной свет ударил в комнату, и Бальмонт зажмурился. В ярком свете он выглядел еще хуже: серая кожа, трещины на губах, красные веки. Но дышал ровно, и руки больше не тряслись.

В соседней комнате ждали Ада и Петр Семенович. Ада поднялась мне навстречу.

— Все, — сказал я. — Можете войти к нему.

— Что там было? Мы слышали крик.

— Медицинская процедура.

Она посмотрела на меня долгим, неотрывным взглядом. Не спросила больше ничего. Повернулась и пошла к Бальмонту.

Петр Семенович проводил меня до двери. На пороге он остановился и тихо спросил:

— Это поможет?

— На какое-то время, — сказал я. — Дальше от него зависит.

Вышел на улицу. День был яркий, ветреный. Подозвал извозчика и мы поехали обратно. Ада домой, а я в больницу.

Телефон зазвонил, когда я перебинтовывал ногу старику из третьей палаты. Трофимов добежал до перевязочной, позвал.

— Вадим Александрович, вас.

Голос Татаринова в трубке звучал как-то непонятно.

— Дмитрий Алексеевич,