Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

сжатых кулаков побелели.

Принц подошел ближе. Смотрел на меня в упор, глаза навыкате, в лице ни тени прежней насмешки.

— Почему у вас нет диплома? Вы что, неуч? Гимназию не кончили? Из академии выгнали за буйство?

— Хуже, ваше высочество. У меня в полицейской карточке стоит отметка о неблагонадежности. С нею в академию не примут и диплома не выдадут. А поставили ее не за вину, а по доносу. По причине происков людей, которым я перешел дорогу. Я подавал прошение о снятии этой отметки, но мне отказали. Так что я лечу людей, придумываю приборы для армии и при этом числюсь подозрительным элементом.

Я замолчал. Все, сказал. Теперь либо выгонит, либо…

Принц отвернулся. Прошел к окну, отодвинул портьеру, поглядел сквозь стекло. Постоял так. Потом так резко обернулся, что я думал, заорет на нас.

Но нет.

— Неблагонадежный, — проговорил он с презрением. — Ненавижу это слово. Сколько дельных людей у нас сгнило под этим клеймом. Пока какой-нибудь жандармский писарь решает, кто благонадежен, а кто нет, японцы топят наш флот, а в лазаретах солдаты помирают.

Он подошел к столу, оперся на него обеими руками, навис над нашим мешком и трубкой. Помолчал. Потом поднял на меня глаза.

— Я предложу вам решение, молодой человек. Слушайте внимательно, повторять не стану. На Дальнем Востоке санитарные отряды Красного Креста. Госпитали, поезда, летучие отряды. Готовы поехать на войну? Со всеми своими трубками, мешками, тренажерами, со всем, что у вас в голове припрятано. Будете применять это на раненых, в настоящем деле, не на бумаге. И вот если ваши штуки покажут себя там, в грязи и крови, о которой я говорил, если они спасут людей, тогда я лично, понимаете, лично, на ваших глазах, разорву эту вашу бумагу о неблагонадежности.

Он выпрямился.

— Ну? Что скажете? Или вы только в теплом кабинете храбры?

— Еду, — сказал я.

* * *

Петербургский врач 5

Глава 1

* * *

Принц разглядывал меня так, будто прикидывал, во что я обойдусь казне. Потом обернулся к Беликову.

— А что… хороший он у вас врач?

— Очень хороший, ваше высочество. Один из лучших из всех, кого я знал за тридцать лет.

Приятно такое слышать. Хотя интонации были такими — хороший врач, будет жаль, когда погибнет.

Но сантиментами принц не страдал от слова совсем. Он шагнул к двери и гаркнул в коридор так, что в окне отозвались стёкла.

— Потапов! Живо сюда!

Адъютант влетел через секунду. Встал столбом у косяка. Так себе работа у человека. Я б не смог, честно говоря. Ни за какие деньги.

— Бумагу! Пиши предписание в Главное управление Красного Креста.

Адъютант метнулся к столу, обмакнул перо.

— Потапов, пиши! Сего господина, ввиду выдающихся практических познаний, зачислить в Общество со званием зауряд-врача. Направить на Дальний Восток, в распоряжение Главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурских армиях. По личному моему распоряжению! Пиши, Потапов, пиши!

Потапов писал.

Перо скрипело.

Принц черкнул внизу размашистую подпись, не присаживаясь и даже не перечитав.

Он остановился передо мной. Вблизи стало видно, что глаза у него в красных прожилках, но взгляд жесткий настолько, что дальше некуда. Их бы взглядами с нелидовской коброй свести, интересно, кто кого переглядит.

— Аппарат свой не растеряйте по дороге, доктор. И геройствовать под пулями не вздумайте. Геройствовать там есть кому и без вас. Вы мне нужны при раненых, а не в братской могиле.

— Постараюсь, ваше высочество.

— Не старайтесь. Сделайте.

— Когда могу ехать, ваше высочество?

— Чем скорее, тем лучше. Раненые помирают по своему расписанию, а не по вашему удобству. Ступайте.

На этом аудиенция кончилась.

Веденский уже укладывал прибор в кожаный футляр. Руки у него подрагивали. Беликов подхватил манометр-тренажёр, и вдвоём они понесли всё это к выходу. Я задержался.

Адъютант сложил бумагу, накапал сургуча, придавил печаткой и протянул мне конверт. На сургуче оттиснулся вензель с короной.

— Это вам лично от его высочества. С этой бумагой явитесь в управление общества, вас там оформят и определят.

Конверт я держал в руке, не решаясь спрятать в карман.

— Благодарю.

— Не за что, — ответил адъютант.

Кстати, очень могло оказаться, что действительно не за что. Война — штука такая.

Внизу ждала коляска. Беликов и Веденский уже сидели, держа ящик на коленях, будто гроб. Я влез, кучер тронул.

Ехали молча. Веденский разглядывал свои руки. Беликов смотрел поверх лошадиной спины в одну точку и за всю дорогу не сказал ни слова. Говорить было не о чем. Всё уже сказал принц… и как сказал!

В лечебнице мы поднялись в ординаторскую. Беликов, не снимая пальто, сел за стол и наконец произнёс:

— Поздравлять вас, Вадим Александрович, язык не поворачивается.

— А вы не поздравляйте.

Дверь хлопнула, вошли Лебедев и Кулагин. Лебедев с порога оглядел нас.

— Чего сидите как на поминках? Не пустили вас к принцу или он вашу дудку забраковал?

— Пустили, — сказал Веденский. — И не забраковал.

— Так радоваться надо.

— Нечему радоваться. Вадим Александрович едет на войну.

Лебедев остановился. Кулагин, стягивавший халат, замер с одним вынутым рукавом.

— Куда едет?

— В Маньчжурию. Зауряд-врачом. Принц обещал за это снять с него неблагонадёжность.

Лебедев сел на табурет, тот скрипнул под ним. Помолчал. Вытащил папиросу, но не закурил, мял её в пальцах.

— Дурак ты, Вадим Александрович. Прости за грубость, но дурак.

— Возможно.

— Не возможно, а наверняка. Ты соображаешь, куда лезешь? Эта война никому не нужна. Ни нам, ни им. Наверху рассудили, что японца шапками закидаем, что он мелкий, узкоглазый и воевать толком не умеет. Думать поленились. А он, оказывается, умеет, да иногда и получше нашего. И теперь за барскую дурь русский мужик ложится в маньчжурскую глину. Тысячами. Как трава под зиму.

Он чиркнул наконец спичкой, затянулся. Вообще-то в ординаторской не было принято курить, но сейчас об этом никто ничего не сказал.

— И японский мужик ложится рядом. Ему эта война тоже даром не сдалась, помяни моё слово. Сидел бы дома, рис свой растил. А его погнали. И обоих в одну яму, рядышком. — Дым он выпустил в потолок. — Сидел бы и ты тут, где должен, делал свои штуки. От одной твоей мази с плесенью пользы больше, чем от всей этой войны с начала и до конца.

— Решено уже, Николай Сергеевич.

— Решено, — передразнил он. — Зауряд-врач! Знаешь хоть, кого этим званием жалуют? Студентов-недоучек, которых с третьего курса за хвосты погнали. Фельдшеру оно нос утрёт, спору нет.