Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

добрый день. Что-то случилось? С рукой хуже?

— С рукой превосходно, благодарю вас. Даже не чешется. Но дело не в руке. Я тут кое-что узнал насчет вашего прошения. Признаться, сам не ожидал, что так скоро выяснится.

Пальцы сжали трубку крепче. Не пойму, голос грустный или наоборот?

— Что именно?

— По телефону не хочу. Приезжайте, Вадим Александрович. Лучше сегодня.

— Сейчас буду.

Беликова я нашел в палате, он разговаривал с одним из больных.

— Опять отпрашиваетесь?

— Александр Павлович, мне нужно ненадолго в город. Вернусь через час-полтора.

Беликов пожал плечами.

— Езжайте.

Я выбежал на улицу, поймал извозчика, и попросил ехать побыстрее.

Прошение о снятии неблагонадежности. Единственная бумага, от которой зависело всё.

* * *

Константин Бальмонт — фигура для Серебряного века культовая, но его реальный бытовой портрет разительно отличался от образа утонченного поэта-символиста. В богемной среде Петербурга и Москвы начала 20 века он был известен не только как гениальный стихотворец, но и как человек разрушительных страстей.

Бальмонт страдал тяжелой формой алкоголизма. Пил он не просто много, а запойно, часто теряя человеческий облик и контроль над собой. Современники отмечали, что алкоголь действовал на него катастрофически: если в трезвом виде он мог быть изысканно вежлив и даже застенчив, то после нескольких рюмок в нем просыпался настоящий демон.

Агрессия и скандалы: В состоянии опьянения Бальмонт становился невыносим. Он устраивал публичные скандалы в ресторанах, бил посуду, мог полезть в драку или начать оскорблять присутствующих, невзирая на их чины и статус. Мания величия: Алкоголь гипертрофировал его и без того немалое эго. Пьяный Бальмонт искренне считал себя божеством. Известен случай, когда в Париже, напившись, он требовал от друзей немедленно достать ему живого льва, так как только лев достоин лежать у ног великого поэта. Опасность для себя и окружающих: Запои часто сопровождались тяжелейшими депрессиями и истериками. В марте 1890 года, будучи в нестабильном психическом состоянии (которое усугублялось спиртным), он выбросился из окна третьего этажа. Поэт выжил, но получил тяжелейшие переломы и на всю жизнь остался хромым. Отношение современников: Иван Бунин, не терпевший богемных выходок, называл Бальмонта в такие моменты «сущим сумасшедшим». Максим Горький вспоминал, что пьяный Бальмонт вел себя «как капризный, скверно воспитанный ребенок», требующий всеобщего поклонения.

Увлечение мистикой и оккультизмом

Конец XIX — начало XX века в России — это эпоха повального увлечения спиритизмом, и Бальмонт был в самом центре этого течения. Мистика для него была не просто модой, а способом познания мира.

Культ Солнца и древние религии: Бальмонт серьезно изучал языческие культы. Он был буквально одержим египетской магией, мистикой индуизма и кровавыми культами ацтеков и майя. Свой сборник «Будем как солнце» он выстраивал почти как религиозное откровение. Колдовство и заговоры: Поэт всерьез интересовался славянским чернокнижием, хлыстовскими радениями и шаманизмом. Он собирал древние заклинания и заговоры (что нашло отражение в его сборнике «Жар-птица. Свирель славянина») и искренне верил в магическую, физическую силу произнесенного слова. Он считал себя магом-теургом, способным заклинать стихии. Спиритизм и теософия: Бальмонт участвовал в спиритических сеансах, модных в петербургских салонах, водил знакомство с известными мистиками того времени и читал труды Елены Блаватской. Он утверждал, что видит ауры людей и может общаться с духами других эпох. Жизнь как ритуал: Даже свои многочисленные любовные связи он облекал в мистическую форму, считая каждую женщину воплощением определенной космической стихии или древней богини, требующей поклонения (и часто — совместного падения в бездну порока).

В богемной тусовке начала 1900-х годов этот коктейль из гениальности, беспробудного пьянства, диких выходок и веры в собственную магическую избранность делал Бальмонта одновременно фигурой притягательной и откровенно опасной для окружающих.

* * *

Глава 23

Дом Татаринова встретил меня уже знакомым подъездом. Медные ручки, слегка побитая лестница.

Татаринов открыл сам. Халат, домашние туфли. Рука забинтована. Выглядел он бодро.

— Вадим Александрович, входите. Чай готов, причем на этот раз настоящий, не та бурда, которой я вас потчевал в прошлый раз.

— Настоящий, значит?

— Клянусь честью. Китайский, из магазина Перлова. Специально ездил.

Я прошел в кабинет. Все на прежних местах: письменный стол, заваленный бумагами, два кресла, фотография молодого Татаринова на стене. Стакан в подстаканнике уже стоял на столе, рядом второй, пустой, для меня.

— Давайте сначала руку, — сказал я.

— Рука подождет. Садитесь.

Он налил мне чаю. Сел напротив. Помолчал, помешивая ложечкой. Ложечка звякала о стекло. Татаринов не торопился. Какого черта он так делал, не знаю.

— Дмитрий Алексеевич, не мучьте. Что узнали?

Татаринов отпил чаю. Поставил стакан.

— Узнал. Навел справки, как обещал. Через своего человека в канцелярии градоначальства.

Он потер переносицу здоровой рукой.

— Ваше прошение на месте. Его зарегистрировали, присвоили номер, передали в отдел, который занимается такого рода вопросами. Бумага не потерялась, что уже само по себе чудо для этой конторы. Шучу, но не очень.

— Но?

— Но, — Татаринов кивнул. — Решение, скорее всего, будет отрицательным.

Я молчал. Чай в стакане стоял нетронутый. Солнце из окна падало на стол косой полосой, высвечивая пыль на бумагах.

— Объясните, — сказал я.

— Тут несколько причин. Во-первых, срок. Прошение подано, по их меркам, совсем недавно. Статус неблагонадежности присвоен вам два месяца назад. Для канцелярии это вчера. Они привыкли работать с делами, которые тянутся годами. Когда человек приходит через два месяца и просит снять ограничение, а чиновник думает: а чего он торопится? Торопится, значит, есть что скрывать. Логика идиотская, но у них она именно такая.

Татаринов встал, подошел к окну. Постоял спиной ко мне.

— Во-вторых, поручители. Вы приложили отзывы врачей. Беликов, Веденский, Лебедев, Кулагин. Как я понимаю, это все врачи вашей лечебницы. Все подписали.

— Да. И что?

— Вадим Александрович, поймите одну простую вещь. Для чиновника, который будет рассматривать ваше дело, врачи городской лечебницы не являются авторитетными поручителями. Врачи, по мнению этих людей, сами на подозрении. Медики критикуют власть, пишут статьи, выступают на собраниях, требуют реформ. В глазах охранного отделения половина врачебного сословия, извините, ходит под наблюдением.

Он повернулся.

— Вам нужен был бы поручитель другого калибра. Чиновник высокого ранга. Генерал. Кто-нибудь из тех, чье слово для канцелярии весит. Рахманов мог бы подойти, но он, насколько я понимаю, теперь совсем не у дел.

— Не у дел, — подтвердил я.

— Вот. А врачи, при всем к ним уважении, для градоначальника не те люди, которые могут поручиться за чью-то политическую благонадежность. Они сами с властью на ножах. Понимаете?

Татаринов вернулся в кресло.

— Мне человек из канцелярии сказал прямо: шансы невысокие. Прошение, вероятно, вернут с