Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

в квартире ничего не нашли. Пациент поступил без документов, имя не установлено. Дежурный врач показал, что доставили молодого человека с ожогом дыхательной системы. Они записали его как неизвестного. Зацепиться полиции не за что, кроме как за внешность — но с похожим лицом в Петербурге тысячи людей.

Хозяин кабинета откинулся в кресле. Он потер переносицу двумя пальцами. Выглядел он как человек, который не спал двое суток.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Повернулся к третьему. Тот сразу выпрямился.

— Как его состояние?

Врач сглотнул. Разжал пальцы, снова сцепил.

— В целом, ваше сиятельство, ваш сын стабилен. Температура тридцать семь и шесть, что при такой травме допустимо. Ожоги лица незначительные, кожа вокруг ноздрей и губ повреждена, но это не опасно. Я накладываю мазь. Глаза не пострадали, зрение сохранено. Сознание ясное.

Хозяин кабинета слушал неподвижно.

— Но, — врач запнулся, потом продолжил, — есть проблема. Основная. Я, конечно, от него не отхожу, разве что только к вам приехать. Но дело в том, что спасли его очень необычным хирургическим вмешательством.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Ему сделали коникотомию. Даже этот термин сейчас мало кто знает. Прокол перстнещитовидной мембраны и введение канюли непосредственно в трахею. Я читал об этом. Процедура описана в литературе, но применяется крайне редко. По существу, это экстренный доступ к дыхательным путям, когда все прочие способы невозможны. Скажу прямо, ваше сиятельство: мне подобного вмешательства видеть не приходилось. И мало кому приходилось. Сам разрез выполнен чисто, канюля стоит правильно, но…

Он замолчал. Хозяин кабинета ждал.

— Но я не знаю, чего ожидать дальше. Ткани вокруг канюли отечны. Отек может нарасти, может спасть. Если трубка сместится, забьется слизью или пойдет воспаление, понадобится быстрое решение. Перевод на классическую трахеотомию, удаление канюли и интубация, или что-то третье. Я не хочу этого от вас скрывать: я не уверен, что справлюсь, если ситуация резко изменится. Обычная трахеотомия мне знакома. Но здесь доступ нестандартный, я опасаюсь, что могу навредить.

Тишина в кабинете стала будто плотнее. Коренастый переглянулся с худощавым.

Хозяин кабинета положил обе руки на стол, ладонями вниз. Пальцы были крупные, с широкими ногтями.

— Какой выход?

Врач снял очки и надел обратно. Жест получился весьма нервный.

— Я скажу вам прямо, ваше сиятельство. Идеальным решением было бы, чтобы его наблюдал тот, кто провел операцию. Тот хирург знает, что он там сделал, и чего опасаться. Если возникнет осложнение, он сможет действовать сразу, не тратя времени на то, чтобы разобраться. Это, очевидно, врач очень высокого класса. Такое вмешательство на скорую руку… удивительно. Я же выше головы прыгнуть не могу.

Хозяин кабинета повернулся к двоим.

— Кто его оперировал?

Худощавый потер подбородок.

— Вы не поверите. Молодой парень. На вид лет двадцати пяти, не больше. Высокий, худой, темноволосый. Явно не профессор. Но спас Николая.

— Как он себя вел?

Коренастый ответил.

— Очень спокойно. Когда… когда мы подумали, что Николай мертв… и сказали, что сейчас убьем его, он стоял и объяснял, что пациент жив. Голос спокойный, руки не дергаются. Или храбрый, или привык к таким вещам. А может, и то и другое. Необычно.

Хозяин кабинета посмотрел в сторону и вздохнул.

— Мы сможем его использовать? Каким-то образом заставить наблюдать за Николаем?

Двое переглянулись. Коренастый развел руками.

— Надо подумать, ваше сиятельство. Узнать, кто дежурил в ту ночь, где живет и прочее труда не составит. Но как к нему подступиться, это вопрос.

Худощавый кивнул.

— Дерзкий он. Но попробовать можно.

Хозяин кабинета повернулся к врачу.

— Алексей Константинович. Езжайте к Николаю. Не отходите от него ни на шаг. Если не дай Бог что-то случится, сразу пошлите Степана. Я сообщу, что будет дальше.

Врач быстро вскочил на ноги.

— Я сделаю все, что в моих силах, ваше сиятельство.

Хозяин кабинета кивнул. Врач постоял секунду, и, не дождавшись указаний, вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Оставшись втроем, хозяин кабинета поднялся из кресла. Он оказался высоким, тяжелым. Подошел к окну, отодвинул край портьеры. Серый свет лег на его лицо, обозначив сеть мелких морщин и темные круги под глазами. За стеклом тускло блестела вода канала.

Портьера упала на место.

— Почему вы допустили это? Почему, я спрашиваю? Вы вообще понимаете, что случилось⁈

— Ваше сиятельство, мы не могли следить за ним сутками… — испуганно заговорил высокий. — И не могли запрещать ему куда-то идти. И запретить увлекаться идеологией эсеров. Не могли отнимать у него книги, которые он читал. Когда мы сломали ногу тому человеку, чтобы он не общался с вашим сыном и не влиял на него, так Николай приезжал к нему в больницу… Ему нравились эти идеи… не знаю, почему… И он упрямый. Очень упрямый.

Затем тот, кого все здесь называли «ваше сиятельство», вернулся к столу, но садиться не стал. Оперся ладонями о столешницу, навис над лампой. Свет снизу превратил его лицо в резкую маску, залил тенями глазницы.

— Да, вы правы.

И добавил:

— Мне нужен этот врач. Так или иначе.

* * *

Утром я сидел в ординаторской и пил чай. За окном моросило. Обычный петербургский октябрь: серая вода с серого неба на серые камни.

Мысли возвращались к вчерашнему вечеру. Квартира Бартеневой, свечи в канделябрах, папиросный дым слоями под потолком. Человек тридцать набилось в две комнаты. Дамы в темных платьях, мужчины с бородками и без, все говорят одновременно и все друг друга перебивают. Кто-то объясняет кому-то, почему тот ничего не понимает в символизме. Второй терпеливо ждет, чтобы объяснить то же самое первому. Ада перепархивает от группы к группе, знакомит меня. «Это мой друг».

Потом вышел Блок. Высокий, кудрявый, с лицом, которое хотелось назвать красивым, хотя в нем не было ничего правильного. Он читал негромко, почти без выражения, и в комнате стало тихо. Даже критики замолчали. Не мой жанр, не моя территория, мне вообще трудно воспринимать поэзию на слух. Но голос делал что-то странное с воздухом в комнате. Люди слушали, не шевелясь. Женщина справа от меня беззвучно шевелила губами, повторяя строчки. Когда он закончил, несколько секунд стояла полная тишина, а потом все заговорили разом, громче прежнего.

Отношения с Адой… Ну что тут сказать. В той богемной среде, в которой она своя, отношения между мужчиной и женщиной складываются легко, без обязательств и без надрыва. Пришли, ушли, были вместе, разошлись. Никто никому ничего не должен. Меня это устраивает. Даже, пожалуй, устраивает больше, чем следовало бы. С Адой хорошо. Она умна, остра на язык, не задает глупых вопросов и не ждет клятв верности. Редкое сочетание.