забытой чашкой. Критик Александр Леонидович снял пенсне и протирал стекла, хотя они были чистые. Художница Вера смотрела не на Блока, а в окно, и по лицу ее текли слезы, которых она не замечала.

Блок читал минут двадцать. После последнего стихотворения была тишина.

Потом все захлопали. Негромко, без оваций, серьезно. Как будто благодарили не за развлечение, а за что-то более существенное.

Блок допил воду. Разговоры возобновились, но другие. Уже как-то потише, сосредоточеннее. К Блоку подходили по одному, негромко говорили, он кивал, отвечал коротко. Он не был ни высокомерен, ни застенчив. Просто немногословен и как-то очень серьезен.

Ада потянула меня к нему.

— Александр Александрович, позвольте представить моего друга, Вадима Александровича Дмитриева.

Блок пожал мне руку.

— Очень приятно. Вы тоже пишете?

— Нет. Я врач.

— Врач? — он чуть оживился. — Это хорошо. Среди поэтов слишком мало врачей. А среди врачей слишком мало людей, слушающих стихи. Чехов вот совмещал.

— Чехов — гений. А я просто лечу людей.

— Это тоже немало.

Он улыбнулся и отвернулся к следующему собеседнику. Разговор длился меньше минуты, но я запомнил его лицо вблизи. Глаза серые, внимательные, с чуть воспаленными веками, красноватые белки. Либо мало спал, либо много читал при плохом свете. Лицо тонкое. Руки холодные. Двадцать четыре года. Впереди «Двенадцать», «Скифы», революция, голод и смерть в сорок лет… если в этом мире что-то не изменится.

Вечер продолжился. После Блока читал еще кто-то, рыжий Миша, потом одна из девушек, потом мужчина в косоворотке, который оказался не мастеровым, а прозаиком, пишущим о деревне. Его рассказ был тяжелый, мрачный, о мужике, который зарубил лошадь в припадке пьяного бешенства. Слушать неуютно, но написано эмоционально, что называется «от души».

Потом спорили. Долго и запутанно. О символизме, о реализме, о том, нужен ли литературе общественный смысл или достаточно чистого искусства. Критик Александр Леонидович произносил длинные фразы, полные имен и терминов. Рыжий Миша перебивал. Мужчина в косоворотке молчал, курил и презрительно щурился. Блок не участвовал в споре. Он сидел у рояля, пил чай и слушал с тем же отстраненным выражением.

Ада ввязалась в дискуссию. Она спорила с критиком, защищая символистов. Говорила горячо, жестикулируя, с раскрасневшимися щеками. Один раз повернулась ко мне, ища поддержки. Я развел руками. Она рассмеялась и повернулась обратно к оппоненту.

Около двенадцати Бартенева принесла несколько бутылок вина. Вечер понемногу затихал. Люди начали прощаться. Блок ушел одним из первых, тихо, без церемоний, пожав руку хозяйке. Чулков ушел с ним. За ними потянулись остальные.

К полуночи в гостиной осталось человек пять. Ада стояла у окна и разговаривала с художницей Верой. Я допил остывший чай и подошел к ним.

— Нам пора.

Ада кивнула. Мы попрощались с Бартеневой, которая расцеловала Аду в обе щеки и пожала мне руку.

На лестнице было темно. Газовый рожок на площадке третьего этажа не горел. Ада взяла меня под руку.

— Ну? Как вам?

— Блок или вечер в целом?

— Блок.

— Я мало понимаю в стихах. Но было сильно. Это я уловил.

— Вы честный человек, Вадим Александрович. Другой бы начал рассуждать о чем-то далеком.

— Мне хватает латинских терминов на работе.

Она засмеялась. Мы вышли на улицу. Было поздно, но улица еще не спала. Проехал извозчик, где-то хлопнула дверь. Я огляделся и свистнул. Через минуту подкатила коляска, не та, на которой мы приехали, но тоже приличная.

— На Потемкинскую.

Ехали молча. Ада сидела рядом и смотрела на дома, мимо которых мы проезжали. Лицо ее было спокойным и задумчивым. Она больше не улыбалась.

Доехали быстро. Улицы были пусты, коляска катилась легко. У подъезда я расплатился с извозчиком.

— Спасибо за вечер, — сказала Ада. — Мне было хорошо.

— Мне тоже. Берегите голову. Если будет кружиться, пришлите записку.

— Непременно. — Она помолчала. — Вадим Александрович, вы не хотите подняться? На чашку чая. У меня есть хороший чай, не тот, что был у Бартеневой.

— У Бартеневой был хороший чай.

— У меня лучше.

Она смотрела мне в лицо. Прямо, без кокетства, без смущения. Темные глаза блестели в свете фонаря.

— Хорошо, — сказал я.

Парадная дверь была не заперта. Мы поднялись молча. Ада достала ключ, открыла дверь. В квартире было темно. Она зажгла свечу в бутылке из-под вина. Огонек осветил уже знакомую комнату: высокий потолок с осыпавшейся лепниной, выцветшие обои, стопки книг на полу, обшарпанное пианино.

— Садитесь, — сказала она, указав на кушетку. — Я поставлю чайник.

Она ушла на кухню. Зажглась спичка, послышалось шипение газовой горелки.

Я сел. На столе лежала раскрытая тетрадь. Рядом перо с засохшими чернилами на кончике.

Ада вернулась, села рядом, на кушетку.

— Чайник закипит через минуту.

Она смотрела на свечу. Пламя отражалось в ее глазах. Потом повернулась.

Она протянула руку и коснулась моей щеки. Пальцы были прохладные. Легкое касание, почти невесомое. Потом ее рука опустилась на мое плечо и мягко потянула к себе.

Чайник начал тонко свистеть. Но никто не встал его снять.

* * *

Глава 9

* * *

Кабинет занимал угловую комнату второго этажа. Два высоких окна выходили на набережную, но тяжелые портьеры были задернуты наглухо, и единственным источником света оставалась настольная лампа под зеленым абажуром. Она выхватывала из темноты край письменного стола, бронзовую чернильницу, стопку бумаг. Все остальное тонуло в полумраке.

Человек за столом сидел неподвижно. Крупное, тяжелое лицо, глубокие складки у рта, седые виски. Сюртук расстегнут на верхнюю пуговицу. Ему было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. Левая рука лежала на столешнице, пальцы медленно постукивали по сукну.

Напротив, на стульях, расставленных полукругом, сидели трое.

Двое справа держались одинаково: чуть подавшись вперед, локти на коленях. Тот, что повыше, был худощав, жилист, с длинным бледным лицом. Второй, коренастый, шире в плечах, с короткой шеей и тяжелыми кистями рук.

Третий, на крайнем стуле, отличался от них разительно. Худой, лет сорока, в аккуратном темном костюме. Тонкие пальцы сцеплены на колене. Он старался сидеть прямо, но это ему плохо удавалось. Плечи были подняты, и время от времени он касался воротника, будто тот его душил.

Пальцы на столе перестали стучать.

— Вас точно никто не опознает? — голос у хозяина кабинета был низкий, медленный, без выражения.

Худощавый ответил первым.

— Точно, ваше сиятельство. Мы там были недолго. Темный коридор, ночь, на лицах шарфы.

Хозяин кабинета кивнул.

— Документы. В квартире у Николая что-нибудь осталось?

Коренастый качнул головой.

— Я говорил с человеком из охранки.

— Он сказал, что по его сведениям ни в больнице, ни