Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

поговорили с нами, обошли всю больницу.

Через пятнадцать минут пришел Беликов. Прохор семенил за ним.

— Докладывайте, — сказал Беликов.

Лебедев доложил. Кратко, по существу, без эмоций (а чего теперь волноваться). Привезли парня с ожогом дыхательных путей, Дмитриев ловко проколол ему горло, вставил трубку, то есть спас. Вооруженные люди, револьверы, забрали пациента. Похоже, что готовил бомбу, но что-то пошло не так.

Охранка приехала через полчаса. Трое. Двое в штатском, один в жандармском мундире. Старший, чиновник лет сорока, невысокий, с аккуратными усами, представился ротмистром Шевцовым. Глаза цепкие, внимательные, как у хорька.

Шевцов опросил всех по очереди. Начал с меня.

— Расскажите по порядку, — сказал Шевцов. — С самого начала.

Я рассказал все, что видел и знал.

Шевцов все записывал.

— Опишите пациента. Рост, сложение, волосы.

— Молодой. Лет двадцати. Среднего роста. Худощавый. Волосы темные, черты лица обыкновенные, не присматривался, но на рабочего не похож.

— Так нас не устраивает, — сказал Шевцов. — давайте поподробнее. Какой лоб, нос и прочее. Нам надо узнать, кто это, сами понимаете.

И через несколько минут общими усилиями мы составили словесный портрет.

— Одежда?

— Не рассматривал, но дорогая. Я ее срезал, сейчас в мусоре, если его еще не выбросили.

Шевцов кивнул жандарму. Тот быстро вышел, очевидно, побежал забирать одежду.

— Он что-нибудь говорил? Имя, адрес? Может быть, бредил?

— Он был практически без сознания с момента доставки. Не произнес ни слова. Привез его обычный ночной извозчик. Пожилой, бородатый. Было темно. Он сказал, что подошел к нему этот парень на улице, попросил отвезти в больницу, а по дороге ему становилось все хуже.

Шевцов помолчал.

— Пожалуйста, вспомните все, что имело значение. Это очень важно. Мы уже осмотрели квартиру, где произошел взрыв. Там были химикаты, лабораторное оборудование. Часть взрывчатого вещества сдетонировала. Комната выгорела.

Он развел руками.

— Но никаких документов. Ни в квартире, ни в одежде. Ничего, что указывало бы на личность. Комнату снимал скорее всего по подложному паспорту, хозяйка запомнила только имя, и то, вероятнее всего, вымышленное. Соседи по лестнице не знают ни как его зовут, ни чем он занимался. Говорят, тихий, вежливый.

После опроса остальных Шевцов встал, одернул сюртук.

— Если вспомните что-то еще, любую деталь, сообщите в охранное отделение. На мое имя. Бомбисты забрали своего товарища затем, чтоб мы не узнали, кто он. Случай, говоря вашим медицинским языком, очень нетипичный.

Он положил на стол визитную карточку. Повернулся к Беликову:

— Александр Павлович, я попрошу вас и ваших сотрудников явиться, когда это будет необходимо, для официального допроса следователем после возбуждения уголовного дела.

Беликов кивнул.

Охранка ушла. Городовой остался дежурить у ворот. Околоточный ушел вместе с жандармами.

Беликов стоял в коридоре, сцепив руки за спиной. Лебедев курил у открытого окна. Прохор сидел на скамье у стены и, кажется, дремал.

— Николай Сергеевич, — сказал Беликов, — идите спать. Вадим Александрович, вы тоже. Утром разберемся. Нам с вами в эту историю чересчур лезть не нужно.

После ночного дежурства я добрался до дома к семи утра. Уснул сразу. Без снов, без мыслей, как провалился в яму.

Проснулся от того, что солнце било в глаза. Часы показывали десять. Хорошо хоть не проспал! Полтора часа в запасе, плюс еще на дорогу, чтоб не спешить. Встреча у Лыкова назначена на полдень.

Умылся холодной водой, побрился, надел чистую рубашку. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо усталое, но терпимо. Придает лицу серьезности. Наверное.

Графиня перехватила меня на лестнице.

— Вадим Александрович, вы бледный какой-то. Завтракали?

— Не успел, Аграфена Тихоновна.

— Зайдите, я вам каши оставила. Стоит на плите, теплая еще.

Отказываться не имело смысла. Графиня в таких случаях обижалась, а ссориться с хозяйкой дома из-за тарелки каши мог только дурак. Она оказалась гречневая, с маслом. Я съел ее за три минуты, поблагодарил и вышел.

На улице было прохладно. Небо висело высоко и бледно, будто выцветшее. Торопиться не стоило, до окружного суда двадцать минут ходу, а время позволяло. Но ноги сами несли быстрее обычного.

Рахманов. Тот самый чиновник, которого я выдернул из-под бомбы полтора месяца назад. Лыков сказал, что он вернулся из-за границы и хочет встретиться и поблагодарить. Ну ладно, пусть благодарит. Но я шел к нему не за благодарностью, а с надеждой, что человек с его положением может помочь снять проклятый циркуляр о неблагонадежности. Вдруг получится так: один звонок, одно письмо, одна записка нужному человеку, и вся извековская паутина рассыплется.

Надежда дурацкая. Я это понимал. Но она все равно сидела где-то под ребрами.

К зданию окружного суда я подошел без четверти двенадцать. Поднялся по знакомой лестнице, прошел по коридору мимо дверей с табличками. Возле кабинета Лыкова остановился.

За дверью разговаривали. Несколько голосов, не разобрать слов. Один голос точно принадлежал Лыкову — низкий, с характерной неторопливой и даже ироничной интонацией. Остальных я не знал.

Присел на деревянную скамью у стены. Скамья стояла здесь для свидетелей и просителей, отполированная сотнями задов до тусклого блеска. Мимо прошел судебный пристав с папкой под мышкой, покосился на меня и пошел дальше.

Ровно в двенадцать дверь открылась. Лыков выглянул, увидел меня и кивнул.

— Входите, Вадим Александрович. Вас ждут.

У стола сидели трое. Первого я узнал не сразу. Человек лет сорока пяти, среднего роста, в дорогом темном костюме. Лицо утомленное, с глубокими складками у рта. Глаза умные, но погасшие, как бывает у людей, которые долго не высыпались или слишком долго жили в напряжении. Рахманов. В тот день, возле кареты, я его толком не рассмотрел. Не до того было. Студент Дашков, бомба, мостовая под коленями, и все это за несколько секунд. А теперь Рахманов сидел передо мной при полном свете, в спокойной обстановке.

Рядом с ним расположился человек в безупречном сюртуке, с аккуратной бородкой и портфелем из хорошей кожи. Адвокат, определил я. Есть в их породе что-то узнаваемое. Манера сидеть ровно, держать руки на виду, смотреть с профессиональным вниманием, не выражая ничего.

Третий стоял чуть в стороне, у окна. Крепкий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, коротко стриженный, с прямой спиной и неподвижным лицом. Руки сложены за спиной. Стоял так, как стоят люди, привыкшие стоять долго и в любой момент готовые двигаться. Бывший военный. Или даже действующий. Охрана.

На столе перед Лыковым лежал протокол, листы исписаны его аккуратным почерком. Видимо, следователь опрашивал Рахманова о покушении. Дело Дашкова до сих пор длится, и показания потерпевшего нужны для суда.

Рахманов поднялся мне навстречу. Лыков сделал жест рукой.

— Позвольте представить: Вадим Александрович Дмитриев. Тот самый молодой