Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

одна. По распадкам есть тропы, на покосы и на зимовья. Человек по ним пройдет, лошадь с вьюком пройдет. Подвода не пройдет. А у меня под сотню подвод, и на них все, чем мы будем жить через неделю. Сухари, патроны, раненые. Колонну здесь можно вести только дорогой, и медленно. Для того и заслон. Мне нужно время, чтобы обоз прошел там, где он вообще может пройти.

Ракитин кивнул и больше ничего не спросил.

Стрижак сидел на лавке у печи, положив папаху на колено.

— Господин полковник. Дозвольте моим сходить назад, по сопкам. К утру будете знать, сколько их и куда тянут.

— Нет, — сказал Арцишевский. — Пока нет. Ваши пойдут при колонне. Дозоры по сторонам дороги, связь с заслоном и то, что я поручу отдельно.

Стрижак разгладил папаху ладонью и промолчал.

Тогда полковник нашел глазами меня.

— Доктор. Сколько людей завтра не пойдет?

— На подводах девять. Во второй роте еще один, его я тоже кладу на подводу. В дружинах я не считал, но там хуже, чем в ротах. Если завтра идти так же, как сегодня, к вечеру будет вдвое больше.

— А как надо?

— Привал каждый час, минут на десять. Мешки дружинников на подводы, куда поместятся. Дружины поставить не в хвост, а сразу за первой ротой.

Седой прапорщик с медалью за турецкую войну поднял голову.

— Они же всю колонну задержат.

— Колонну и так держат они, господин прапорщик. Только в хвосте им после каждой остановки приходится еще и бежать, догонять. Сегодня ваши к вечеру уже не догоняли.

Прапорщик подумал и спорить не стал. Он видел это сам.

— Привалы будут, — сказал Арцишевский. — Дружины за первой ротой. Мешки на подводы, где есть место. Где нет, пусть несут. Лишних подвод у меня нет, доктор, и не будет.

— Понимаю.

— Выступаем в пять. Все, господа.

До сарая я добрался в двенадцатом часу и лег, не снимая сапог.

Я проснулся от выстрелов.

Стреляли к югу, за деревней, там, где стоял заслон. Один выстрел, через секунду еще десяток, а потом затрещало часто и вразнобой, без всякой команды. Пулемет молчал, пушки тоже. Минуты через две все оборвалось.

Я сидел в сене и ждал, что за мной прибегут. Но никто не прибежал. В деревне залаяли собаки и скоро замолчали. Часов в темноте я не разглядел, а зажигать спичку не стал. Потом уснул, хотя совсем не собирался.

На рассвете меня поднял Пичугин.

— Ваше высокоблагородие. Из заслона раненого привезли.

У избы с ранеными стояла телега. На соломе лежал солдат с перевязанной ногой, а двое матросов, которые его привезли, курили у колеса. Один подал мне сложенную вчетверо записку. Писал Стерлигов.

«1 ч. 25 м. Ложная тревога в цепи полуроты. Неприятеля нет. Ранен своими рядовой 3-й роты Кузовлев, в ногу. Стерлигов».

— Что там было? — спросил я.

— Кто ж его знает, ваше высокоблагородие, — сказал матрос. — Зашуршало в кустах. Один пальнул, ну и все за ним. Лейтенант пулеметчика за руку держал, чтобы тот не начал.

— А в кустах что?

— Корова. Поселенская. Утром нашли, три пули в ней. Хозяин уже прибегал ругаться.

Кузовлева задело, когда он возвращался из секрета к цепи доложить про шорох. На оклик он ответил, только ответа уже никто не слушал.

Пуля прошла икру навылет, на ладонь ниже колена. Входное отверстие спереди и снаружи, с горошину, выходное сзади, немного шире. Я сдавил голень сверху и с боков, и Кузовлев только поморщился. Кость цела. Стопа теплая, пульс за внутренней лодыжкой есть, пальцами он шевелил и подошву чувствовал. Индивидуальный пакет ему наложили еще в цепи, и наложили правильно.

В рану я не полез. Трехлинейная пуля с сорока шагов, по мякоти, оставляет узкий чистый канал. Такие раны обычно заживают сами, если не ковырять их зондом и не набивать чем попало. Края я протер спиртом, смазал зеленкой и закрыл сухой марлей.

— Свой ведь стрелял, — сказал Кузовлев. Он смотрел на ногу с обидой. — Рядом лежали. Митька. Он теперь ревет, прощения просит.

— Пусть ревет. В другой раз умнее будет.

Из Хомутовки вышли в шестом часу. Кашевары вскипятили только воду, без заварки, и ее выпили наспех, обжигаясь. Дружины, как обещал полковник, шли сразу за первой ротой. Седой прапорщик ехал впереди своих и в мою сторону не смотрел, но мешки его люди сдали на подводы почти все.

Дождь пошел около семи. Сначала мелкий, и на него никто не обратил внимания. Через полчаса лило так, что по колеям побежали ручьи.

Дорогу развезло за час. Колеса уходили в грязь по ступицу, лошади скользили и садились на задние ноги, возчики слезали и брели рядом по колено в жиже. Люди шли обочиной, по траве, и скоро размесили и ее. Шинели и халаты намокли. Мокрая шинель тяжелее сухой фунтов на десять, и эти десять фунтов человек несет на себе весь день.

Японцы за все утро не сделали ни одного выстрела. Мы прекрасно обходились без них.

Люди начали садиться у дороги еще до первого привала. Хуже всех держались бывшие каторжные. У многих на щиколотках остались старые рубцы от кандалов, тонкая блестящая кожа, натянутая на кость. Мокрое голенище стирает ее за версту, до живого. Таких я узнавал по походке: идет осторожно, короткими шагами, и все время смотрит под ноги. Рубцы я обкладывал ватой, по ней пластырь кругом, а сверху обматывал полоской от портянки, чтобы голенище терло тряпку, а не человека.

Старики сдавали иначе. Один, с белой бородой до пояса, сел на обочину и сидел с открытым ртом. Губы синие, ноги отекли так, что голенища врезались в икры. Пульс на запястье сбивался. Два удара частых, пауза, потом слабый, потом снова частый. Сердце у него давно никуда не годилось, а марш по грязи доделывал остальное. Сердечных капель в моей сумке не было. Была подвода, на нее я его и посадил.

Зыкова, плотного мужика за пятьдесят, я заметил потому, что он шел, держась рукой за пах. На подводе я расстегнул ему штаны. Справа в паху выпирала грыжа размером с кулак. Тугая, болезненная, но не каменная, и кожа над ней не покраснела. По его словам, выходила она лет десять и всегда уходила сама. Сегодня не ушла.

Если такая ущемится на марше, кишка в ней через несколько часов начнет умирать. Резать ее надо на столе, при хорошем свете, а у меня до вечера не будет ни того, ни другого. Я подложил Зыкову под таз свернутый халат, велел дышать ртом и минуты