Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

мешок. Дружинники передавали это друг другу вполголоса и шли от этого не быстрее.

Ракитин ловил каждый слух и спрашивал одно и то же: сам видел? Сам не видел никто. Видел кум, видел обозный с соседней подводы, видел какой-то казак, которого никто не знал по фамилии.

— Если бы дорогу заняли, — сказал Ракитин, — мы бы узнали это не от обозного. От головной роты, которая в них уперлась.

В Хомутовку пришли в девятом часу, когда солнце уже село за сопки. Деревня стояла в широкой долине, на открытом месте: три десятка изб, огороды, амбары, поскотина за жердевой изгородью. Поселенцы вышли к заборам и смотрели на колонну. Никто ни о чем не спрашивал. Все было видно и так.

Раненых разместили в двух избах у дороги. Я обошел их, сменил Лобанову повязку и посмотрел его пальцы при свече. Теплые. Евсеева больше не рвало, и слышал он уже обоими ушами, хотя правым хуже. Солдат с ягодицей всю дорогу ехал на животе, поверх мешков, и теперь уверял, что раненым себя не считает.

Сарай с сеном я нашел на задах. Сено прошлогоднее, колючее, но мне было все равно. Я расстегнул ремень, сунул сумку под голову и закрыл глаза. Последний раз я спал позапрошлой ночью, на опушке над Мереей, и то недолго.

Минут через пять в дверях сарая кашлянули.

— Ваше высокоблагородие… Вы спите?

Это Пичугин.

— Уже нет.

— У нас во второй роте четверо, ноги в кровь. Фельдфебель говорит, завтра не пойдут. И один горячий весь, трясет его. Фельдфебель просил посмотреть, если можно.

Я сел и нашарил в темноте сумку.

За спиной у Пичугина показался Ракитин. Фонаря у него не было, и я узнал его по голосу.

— Не спите, доктор? Это хорошо. Арцишевский собирает офицеров. Через полчаса, в доме старосты. Вас тоже ждут.

— Через полчаса, — сказал я и поднялся. — Сначала вторая рота.

* * *

Высадка японцев на Мереи

Глава 21

Вторая рота ночевала на выгоне. Костры здесь жгли в ямах, и у ближнего меня ждал фельдфебель с котелком кипятка. Четверо сидели в ряд на шинели, уже разутые. Пятый лежал в стороне, укрытый с головой, и шинель на нем мелко тряслась.

Я начал с пятого.

Рядовой Тимонин стучал зубами так, что не смог ответить, где болит, и только показал на левую ногу. Лоб горячий, губы обметало, пульс за сто десять. На пятке был вчерашний пузырь, лопнувший на броду. Сморщенный лоскут кожи над ним побелел, по краю выступил гной. От пятки по внутренней стороне голени к колену тянулась узкая красная полоса. Я провел пальцами районе паха, и там под кожей перекатились горячие узлы. Тимонин охнул.

За сутки в мокром сапоге пузырь стал нарывом, и зараза пошла от него вверх по лимфатическим сосудам. Если завтра он пройдет так верст двадцать, к вечеру у него будет флегмона на всю голень. Оттуда до заражения крови недалеко.

Мертвую кожу я срезал ножницами до живого края. Под ней было серое и мутное. Я промыл пятку остуженным кипятком из фельдфебельского котелка, вычистил марлей и заложил пенициллиновую мазь. Для такой пятки без мази не обойтись. Сверху рыхлая марля и бинт.

— На подводу его, — сказал я фельдфебелю. — Ногу держать повыше, на мешке. Сапог не надевать. Поить всю ночь. Утром посмотрю.

— А пойдет когда, ваше высокоблагородие?

— Боюсь, нескоро.

У четверых все было проще. Двое стерли пальцы, у третьего лопнули пузыри на подошве, и кожа сошла лоскутами вместе с портянкой. Хуже всех пришлось Сычеву. Сапоги ему выдали на номер больше, нога в них болталась, и обе пятки он стер. В ссадины набились нитки и песок.

Песок я смывал кипятком, нитки снимал пинцетом. Сычев сидел, вцепившись в шинель, и молчал. Края я протер спиртом и смазал зеленкой, ссадины закрыл марлей и прихватил пластырем по сухой коже. Пичугин делал то же самое у соседа и через раз оглядывался на меня.

— Сапоги набить сеном, плотно, — сказал я. — Чтобы пятка не ездила. Остальным спать босиком, ногами к огню. К огню, а не в огонь, не перепутайте. Портянки сушить.

— Пойдут завтра?

— Трое пойдут. Сычев, может, тоже.

Сычев поднял голову.

— Пойду, ваше высокоблагородие. Куда я тут один.

Фельдфебель посмотрел на его пятки и ничего не сказал.

В дом старосты я пришел с опозданием. В горнице было так накурено, что лампа под потолком висела в сизом дыму. Хозяин, сухой старик в чистой рубахе, стоял у печи с самоваром в руках и не знал, куда его поставить. Офицеры сидели за столом и по лавкам. Арцишевский уже говорил.

Я встал у двери рядом с Ракитиным.

— … идут за нами, — говорил полковник. — Не торопятся, но и не отстают. В пятом часу их пехота вошла в Соловьевку. Шли колонной, по дороге, дозоров вперед почти не высылали. Знают, что нас мало. Конные ходят разъездами по сопкам, с обеих сторон. Посты Бориса Андреевича видели три разъезда, не меньше.

Стерлигов кивнул, не поднимая головы от книжки.

— Сколько их всего, сказать не могу. Но Максимов видел вчера, что пушки спускали с транспортов.

— Да, — согласился Максимов. — Полевые, по одной на стропе. И лошадей, много. Я считал, пока было видно, потом бросил.

Он сидел боком к столу, вытянув ноги, и щеки у него, выбритые утром у колодца, опять потемнели.

— Выходит так, — сказал Арцишевский. — Пехоты против нас много, при ней кавалерия и артиллерия. Утром они будут здесь.

Никто не ответил. Хозяин наконец поставил самовар на край стола, и Стерлигов отодвинул от него свою книжку.

— Позвольте, господин полковник, — сказал Максимов. — Оставьте меня здесь на ночь. Моих матросов, обе пушки Бориса Андреевича, пулемет и полроты. Станем за деревней у опушки, где дорога выходит из леса. Японцы пойдут утром так же, как шли сегодня, колонной по дороге. Подпустим шагов на триста, ударим, и пока они развернутся и подтянут свои пушки, мы уйдем. Колонна выиграет часа два.

У окна сидел штабс-капитан Корепин, старший из ротных командиров батальона. Грузный, лет сорока пяти, с рыжеватой бородой и тяжелыми руками, которые он держал на коленях.

— Полроты дам, — сказал он. — Из третьей. Они сегодня шли лучше всех.

— Пулемет возьмете второй, — сказал Арцишевский. — Борис Андреевич?

— Пушки без расчетов не пойдут, а расчеты у лейтенанта. Значит, и я при них.

Ракитин отделился от стены.

— Господин полковник. А кроме этой дороги отсюда куда-нибудь уйти можно?

Арцишевский развернулся к нему на табурете.

— На Дальнее дорога