Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

японская пехота, тронутся все обозы разом, и мы с вьюками за последней телегой встанем. Будем стоять и ждать, пока нас тут прихлопнут.

— И что ты предлагаешь?

— Знать, когда уходим. Хоть за полчаса. — Он повернулся к Ракитину. — Андрей Платонович, может, в штабе узнаете? Вам скажут.

Ракитин спрятал бинокль в футляр и поднялся. Дойти до угла он не успел.

Со стороны брода затрещали винтовки. Сначала редко, вразнобой, потом чаще. Японская пехота добралась до наших постов.

По улице проскакал ординарец, придерживая фуражку.

— Отходить! Приказ полковника! Обозы трогать! Раненых вперед!

Он осадил лошадь возле нас и нашел глазами меня.

— Господин доктор, полковник просит отправить раненых с первыми подводами. Сейчас же.

— Ну вот, — хмыкнул Стрижак и полез в седло. — Прекрасно. Узнали. Ладно, лиха беда начало. Мое время еще придет… и скоро. Кое-кто очень не обрадуется.

Соловьевку оставили к десяти.

Что не могли увезти, жгли. Подвод на все не хватало. Солдаты вспарывали мешки с овсом и высыпали его в грязь, а сено в сараях поджигали. Ящики с сухарями разбили прикладами, и каждый, кто проходил мимо, набивал сухарями карманы и вещевой мешок. Остальное бросили в огонь. Дым от сараев тянуло через дорогу на колонну, и лошади шарахались.

В деревне до последнего оставались арьергард и пушки Стерлигова. Остальные уходили.

Дорога за деревней сразу ушла в лес. Впереди шли роты, за ними дружины, за дружинами обоз. Подводы с ранеными поставили в голову обоза. Я ехал при них верхом, а Стрижак со своими держался следом, с вьючными в поводу. Ругался он всякий раз, когда обоз вставал.

Обоз вставал часто.

Местами дорога была дорогой, с колеей и канавой. Местами она превращалась в просеку, где телега проходила, задевая ступицами за пни, а встречной некуда было бы свернуть. В низинах стояла вода. Лошади, которых гоняли с подводами со вчерашнего утра, шли тяжело, мотали головами и вставали на каждом подъеме. Тогда возчики слезали и тянули их под уздцы, а люди упирались плечами в задок. На втором часу у подводы с патронными ящиками лопнула ось. Ящики перекидали на соседние, телегу столкнули в кусты, и все это время колонна стояла.

Сзади, со стороны Соловьевки, все утро доносилась стрельба, то реже, то чаще. Арьергард держал японцев. Ближе к полудню стихло, и вскоре нас догнали пушки Стерлигова, облепленные грязью до осей. Сам Стерлигов ехал рядом с первой и что-то писал в книжке прямо в седле. Это у него что-то вроде медитации, как я понял. Записываю, значит, существую.

Дружинники отставали. Солдаты резервного батальона шли небыстрым шагом. За ними тянулись мужики в серых халатах, многие за сорок и за пятьдесят, с берданками на веревочных ремнях. Каторга здоровья не прибавляет. Половина из них наверняка маялась ревматизмом, у кого-то была грыжа, у кого-то недолеченная с весны цинга. Колонна растягивалась. Офицеры дружин бегали вдоль строя и кричали, но криком шаг не прибавишь.

К полудню перешли вброд две речки. Воды было по колено, и никто не разувался: задние напирали. Дальше шли в мокром. У кого были сапоги, тот хлюпал сапогами. У кого бродни, тому было хуже: сыромятина размокла и растянулась, и нога ходила в ней взад и вперед.

На первом большом привале я заставил разуться всю дружину. Их офицер, седой прапорщик с медалью за турецкую войну, сказал, что японцы на пятках и разуваться некогда.

— Через десять верст ваши сядут у дороги, господин прапорщик, — сказал я. — И поднимать их будут японцы. Пять минут. Я отвечаю.

Он посмотрел на меня, потом на казаков у меня за спиной и махнул рукой.

Ноги были такие, как я и ожидал. Кожа на подошвах размокла, побелела и пошла складками. На пятках и пальцах вздулись водяные пузыри, многие уже лопнули. У троих пузыри налились кровью. Один старик отдирал от пятки присохшую портянку и шипел.

Целые пузыри я прокалывал у края иглой, прокаленной на спичке, выпускал жидкость и оставлял кожу на месте. Под своей кожей заживет быстрее, чем на голом мясе. Сверху зеленка и полоска пластыря. Лопнувшие промывал, мазал зеленкой и закрывал марлей. Кровяные не трогал, только заклеивал, чтобы не терло. Пичугин и еще двое санитаров из рот работали рядом и через полчаса обходились без моих подсказок. Портянки сушили на кустах. У кого нашлись сухие, тот надевал сухие, остальным я велел набить в сапоги сухой травы.

После полудня появилось еще одно развлечение — понос. Двое из второй роты пили из лужи у дороги, потому что до ручья было идти шагов двести. Через три часа оба бегали в кусты чуть не на каждой версте. Я развел им по пакету соли, соды и сахара в кипятке, который остался у кашеваров от привала, и велел пить всю дорогу понемногу. Через санитаров по ротам передали еще раз: из луж не пить. Из ручья, если совсем некуда деваться, а по-хорошему терпеть до кипятка.

На каждом привале я проходил вдоль подвод с ранеными. Тех, кто стер ноги до мяса, я сажал на телеги по очереди, на час, и снимал, когда находился кто-нибудь хуже. К вечеру на подводах лежали и сидели девять человек. Лобанову становилось лучше. Пальцы у него к полудню согрелись, ногти были розовые, и он шевелил ими уже без моей просьбы, для собственного спокойствия. Аникеев шел рядом с телегой от самой Соловьевки и держался за борт.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Лобанов на третьем привале. — Рука при мне останется?

— Пока да. Пей.

Он выпил. Аникеев подал ему вторую кружку, не дожидаясь, пока я скажу.

Свободных мест на подводах не было. Двоих дружинников с разбитыми в кровь ногами я посадил на воз с казенными шинелями. Интендантский чиновник, ехавший при обозе, увидел это и закричал, что шинели казенное имущество и за порчу спросят с него. Такое впечатление, впал в истерику со страха.

— Шинели можно списать по акту, — сказал я. — Людей тоже. Только акт на людей будете писать вы.

Чиновник немного успокоился, подумал и больше не кричал.

У одной просеки встала телега с ранеными. Лошадь легла в оглоблях и не поднималась, сколько ее ни тянули. Стрижак посмотрел на нее, выругался и велел Бурову перепрячь одну из запасных.

Слухи шли по колонне быстрее самой колонны. К полудню японцев за нами было пять тысяч. К трем часам десять. Около пяти кто-то из обозных уверял, что японская кавалерия обошла нас лесом и заняла дорогу у Владимировки. Выходило, что мы окружены и идем в