Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

в погребе, и взорвал орудия. Его люди пришли берегом около полуночи.

Значит, горел пост. Лагутин не ошибся.

— Баронов как?

— Ушел днем, как только у Мереи начали высаживаться. Весь лазарет, на подводах, с больными. Сейчас должен быть у Владимировки, если не застрял.

Выходило, что из врачей здесь остался я один.

— Полковник где?

— У старосты. Лег час назад. Велел будить, если придете вы или японцы.

Ракитин кивнул Ветлугину, и они пошли вниз, к избам. Стрижак повел поить лошадей. Расседлывать разрешил на час, не больше. Лобанова положили у вала, на той же шинели, и Стерлигов молча подал мне свой фонарь.

Лицо у Лобанова при фонаре серое, губы почти белые, на лбу испарина, хотя все мы за ночь продрогли. Пульс на здоровой руке частил, за сто двадцать, слабый, почти нитевидный. Он открыл глаза и попросил пить, как просил всю ночь.

Записка под жгутом была уже четвертая, моим почерком: «1 ч. 50 м.». За ночь кровь дважды останавливалась под тугой повязкой, и я снимал жгут. И оба раза она начиналась снова. Кисть ниже жгута была холодная и восковая, ногти посинели. Пальцами он шевелил, но медленно, будто нехотя.

Так больше нельзя. Утром отряд двинется дальше, и Лобанова повезут на телеге, по корням и колдобинам. Тугая повязка на такой дороге долго не продержится. А держать руку под жгутом по полтора часа с перерывами значит в конце концов ее потерять. Еще одно кровотечение он не переживет вовсе. Артерию надо перевязывать, здесь и сейчас, пока стоим.

Ближняя изба стояла пустая, хозяева ушли с подводами вчера. На полу спали солдаты, человек восемь. Я поднял их, и они вышли, ворча и волоча за собой шинели. В избе остались стол, лавки вдоль стен и печь. Она еще не совсем остыла.

Тихон наломал лучины, раздул огонь в печи и поставил в устье два котелка с водой. Я собирался кипятить инструменты. Ветлугин вернулся от полковника быстро и спросил, чем помочь. Он был без фуражки, с биноклем на шее, и под низким потолком стоял согнувшись.

— Будете держать лампу, — сказал я. — Высоко и не шевелясь.

Нужен был еще кто-нибудь. Такой нашелся у соседнего костра. Невысокий солдат лет двадцати пяти, с сумкой через плечо, на сумке нашит красный крест.

— Я вас знаю, ваше высокоблагородие, — сказал он. — В Корсакове учился, у лазарета. Жгут, записка, мазь только в промытую рану.

— Фамилия?

— Пичугин. Вторая рота.

— Вымой руки, Пичугин. С мылом, потом спиртом. Будешь держать крючки.

Лобанова положили на стол, под голову свернутую шинель. Раненую руку я отвел в сторону и уложил на придвинутую лавку, на чистое полотенце из хозяйского сундука, вышитое по краю красным. Хозяйка, надеюсь, простит. Пока грелась вода, я напоил Лобанова из кружки раствором соли, соды и сахара. Он выпил все и попросил еще.

Инструменты кипели минут двадцать. Кокаин я развел в кипяченой воде с солью, слабо, как для инфильтрации по Шлейху. Кожу вокруг раны вымыл, протер спиртом, края смазал зеленкой. Жгут оставил на месте. Без крови в ране и работать легче, и видно, что делаешь.

— Будет больно, — сказал я Лобанову. — Сначала уколю, потом станет терпимо. Дергаться нельзя.

— Не буду.

Обезболивать пришлось слоями. Сначала кожу по ходу разреза, по внутренней стороне плеча, вдоль борозды между двуглавой мышцей и трехглавой. Затем глубже. Когда подействовало, я продлил рану вверх и вниз, на ширину ладони в общей сложности, и рассек фасцию. Под ней лежали черные сгустки. Я выбрал их пальцем и пинцетом. В глубине, под краем мышцы, пинцет стукнул о железо. Осколок оказался зазубренный, с ноготь величиной, а при нем клок серого сукна от халата, вбитый в мясо.

— Лампу ниже. Вот так.

Пичугин развел края раны крючками. Руки у него не дрожали, только лицо побелело.

Артерия шла по дну раны вместе с двумя венами. Рядом, ближе к внутреннему краю, лежал срединный нерв, белый шнур толщиной с карандаш. Нерв был цел. Это я знал и раньше, раз Лобанов шевелил пальцами и чувствовал их, но увидеть было спокойнее. В стенке артерии сбоку зияла рваная дыра на треть окружности, и ее затыкал темный сгусток. Одна из вен тоже была порвана. Ее я перевязал первой.

Иглой Дешана я подвел под артерию шелк, на два пальца выше дыры, и вторую нитку ниже. Узлы пока не затягивал.

— Теперь ослабьте жгут, Мирон Федосеевич. Лампу отдайте Тихону. Медленно.

Ветлугин распустил один оборот. Из-под сгустка в верхнем конце толкнулась алая кровь. Я приподнял верхнюю нитку, пережал сосуд, и толчки прекратились. Нижний конец я не трогал и смотрел на него. Через несколько секунд оттуда засочилась кровь, тоже алая, тонкой струйкой, без толчков, но и без перерыва.

Это я и хотел увидеть. Сюда кровь приходила кружным путем, по мелким ветвям вокруг локтя. Значит, кисть без этой артерии не умрет. По крайней мере, не сразу.

Я затянул обе нитки, наложил выше еще одну и иссек между ними порванный кусок сосуда. Концы ушли в мясо. Оставлять порванную стенку было нельзя. Через неделю, когда рана загноится, она и дала бы новое кровотечение, причем там, где под рукой не будет ни стола, ни лампы.

— Снимайте жгут совсем.

Минуты две ничего не менялось. Наконец восковой цвет начал понемногу сходить с кисти, от ладони к пальцам. Я нажал на ноготь большого пальца. Ноготь побелел и медленно, нехотя порозовел снова. Пульса на запястье не было и быть не могло. Рана больше не кровила.

Я промыл ее кипяченой водой, рыхло заложил марлю с мазью и зашивать не стал. Огнестрельные раны не зашивают. Сверху сухая марля, вата и бинт. Руку я согнул в локте под прямым углом и прибинтовал к доске от патронного ящика, обмотанной ватой. Доску принес Тихон, ни о чем не спрашивая. Морфий я вколол в здоровое плечо.

— Пальцы чувствуешь?

Я тронул подушечку указательного.

— Чую. Колет, будто отлежал.

— Это хорошо.

Ветлугин поставил лампу на стол и смотрел на руку, а не на меня.

— Будет жить? — спросил он.

— Будет. А рука… Если за сутки пальцы не почернеют, останется при нем. Если почернеют, придется отнимать. Держать в тепле, но не чересчур. Высоко не поднимать. Поить все время, обязательно кипяченым. Промокнет повязка алым, сразу жгут выше раны, как вчера, и бегом за мной. И нужен человек, который не уснет.

Ветлугин подумал.

— Аникеев, — сказал он. — Этот не уснет.

Фамилия мне ничего не говорила. Ветлугин кивнул на дверь. На крыльце сидел тот, что выстрелил вчера из