Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

четыре развернулись фронтом к батарее и перенесли огонь на малые пушки.

Малые выдал дым. После каждого выстрела над краем обрыва повисало белое облако, которое ветер не успевал уносить. С моря эти облака было видно лучше, чем саму батарею. Японцы пристрелялись за несколько минут. Разрывы легли у самых пушек, по брустверу. Одно бревно раскололо вдоль, и щепка брызнула во все стороны. Земля из пролома поехала в орудийный дворик.

Прислуга малых легла. Одна пушка замолчала совсем. У второй наводчик сидел на дне дворика, обхватив голову руками.

— Разрешите к малым, ваше благородие! — Парамонов уже вылез из окопа второго орудия.

— Давай!

Парамонов побежал по траншее вниз, согнувшись, и на середине пути его закрыл разрыв. Максимов досчитал до трех. Парамонов выскочил из дыма у первой малой пушки, без бескозырки, и заорал так, что было слышно наверху. Слов Максимов не разобрал. Наводчик поднялся.

Через полминуты малая пушка выстрелила, за ней вторая.

Дальше Парамонов стрелял по-своему. После выстрела вся прислуга падала за бруствер и пережидала, пока японцы положат свои снаряды в белое облако. К тому времени ветер оттаскивал его в сторону, и японцы били по пустому месту. Тогда снова к пушке.

В эти минуты ранило Блеунова. Разрыв лег на край дворика, и его швырнуло на бревна. Он поднялся сам, держась за голову, и между пальцами у него текло. Кровь залила ухо, шею и форменку до пояса. Санитар, которого дали батарее на прошлой неделе вместе с сумкой, утащил его в траншею.

Четыре миноносца отходили медленно, отстреливаясь с кормы. Большие пушки провожали их до сорока пяти кабельтовых. На сорока пяти Максимов прекратил огонь. Всплески ложились так, что не разобрать было, какой к какому миноносцу относится, и он только жег патроны. Японцы обогнули мыс Эндума и ушли туда, откуда пришли.

Блеунов сидел на дне траншеи, санитар уже разматывал бинт. Кожу над ухом рассекло на два пальца, до кости. Кость была цела. Кровь шла обильно, но без толчков, как всегда идет из головы. Санитар полил рану спиртом, Блеунов зашипел и выругался. Края санитар смазал новейшим петербургским средством — зеленкой, наложил марлю и туго обмотал голову бинтом, с перехватом под подбородком.

— Ухо на месте? — поинтересовался Блеунов.

— На месте. Только зеленое.

— Ничего. Японцы пускай боятся.

Смотрел он ясно и ругался внятно. С головой, выходит, порядок.

— К пушке пойдешь? — спросил Максимов.

— Пойду, ваше благородие. Подавать могу.

Доложили по орудиям. Убитых нет, ранен один Блеунов. Бруствер у малых разворочен, у больших побит, но держит.

Миноносцы ушли, а флот остался. Транспорты стояли у Мереи на якоре, как утром, и выгружались. Катера ходили к берегу и обратно.

Максимов развернул карту с утренними пеленгами. С пушек транспортов не было видно, их закрывал мыс Эндума. Но место стоянки он знал до кабельтова.

— Готовить к перекидной стрельбе. Прицел шестьдесят.

На гребне по пеленгу вбили вешку, по ней и наводили. Стволы задрали почти до упора. Первое орудие выстрелило, за ним второе. Куда легли снаряды, с батареи не разглядеть. Максимов стоял у трубы наверху и видел за мысом только мачты и дым из труб. Раз ему показалось, что над одним транспортом поднялся пар, но поручиться за это он бы не стал.

Ответ пришел через десять минут.

Первый тяжелый снаряд разорвался позади батареи, у дороги, и земля под ногами вздрогнула иначе, чем от миноносцев. Потом пошло без перерыва. Били крейсера, из-за мыса и с моря. По воронкам Максимов определил шестидюймовые и стодвадцатимиллиметровые.

Бруствер у первого орудия проломило в двух местах. Бревна торчали расщепленными концами, земля из дыр ползла в окоп, и ее отгребали руками и сапогами между выстрелами. Снаряды из погреба носили по траншее бегом, согнувшись, вдвоем на плече, а патроны тащили в обнимку. Когда рядом рвалось, носильщики садились на дно и пережидали, прижимая ношу к груди.

Между выстрелами Максимов оглядывался на пост.

Горел он теперь весь. Над пристанью стоял черный столб, над складами вдоль берега еще два, казармы занялись целиком, и по главной улице огонь шел вверх, от дома к дому. Пристань Максимов чинил прошлой осенью, чтобы сгружать на нее пушки с «Новика». В крайнем складе почти год лежало крейсерское имущество. Он его пересчитывал, берег от сырости и описывал в рапортах. Сейчас все это горело, и горело по его приказу.

После Цусимы из Владивостока пришел приказ контр-адмирала Греве: крейсер взорвать, имущество раздать бедным, взяв расписки.

Бедных на Сахалине хватало.

На прицеле шестьдесят первое орудие лязгнуло, и ствол медленно опустился. Наводчик крутил маховик подъемного механизма, маховик шел вхолостую.

Максимов полез смотреть. На гребенке подъемного механизма лопнул верхний зуб, тот самый, на котором пушка держалась при большом угле. Шестерня проскакивала по обломку, и ствол лежал на нижних зубьях. Чинить было нечем и некогда.

— Взорвать.

Подрывной патрон прислуга первого орудия заложила сама, как учили. Все отбежали за траверс и легли. Грохнуло коротко и глухо. Когда дым отнесло, ствол смотрел вбок, а казенник разворотило.

Второе продолжало стрелять. Парамонов вернулся к нему, как только ушли миноносцы.

Осечки пошли ближе к концу. Боек щелкал, снаряд молчал. Его вынимали, откладывали в сторону и досылали следующий. Осечных набралось тринадцать.

В начале пятого второе орудие выпустило последний исправный снаряд.

— Все, ваше благородие, — сказал Парамонов. — Больше нечем.

Второе взорвали так же, как первое. Осечные снаряды снесли в погреб, к пустым ящикам, облили керосином и подожгли. Из-под наката потянуло дымом, потом внутри затрещало, и из щелей полезли длинные желтые языки. Порох горел, не взрываясь.

У малых пушек снаряды еще оставались, и Максимов спустился к ним.

Дом на пристани и паровой катер у причала горели вяло, больше дымили. Японцам пригодилось бы и то, и другое.

— Дом и катер. Расстрелять.

Малые били по пристани, пока у дома не рухнула крыша, а катер не ушел кормой под воду.

Потом Парамонов показал на восток.

За лесной полосой, на склоне в той стороне, что-то двигалось. Максимов поднял бинокль. Между деревьями мелькали люди. Они шли цепью, пригибаясь, перебегали от ствола к стволу, и над ними поблескивали штыки. Передовые части от Мереи.

— По лесу. Все, что осталось.

Сорок с небольшим снарядов малые выпустили по опушке минут за десять. Попали или нет, никто не знал. Движение за деревьями прекратилось, и больше там никто не показывался.

Обе малые пушки взорвали вместе.

— Семьдесят три к большим, ваше благородие, — доложил Парамонов. — К малым сто десять. Тринадцать осечных сгорели в погребе.

Восемьдесят шесть и сто