Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

лицо у него стало серьезное. — Он говорит, дальше по тракту вам нельзя.

— Почему?

Лагутин переспросил его. Тот говорил долго, показывал рукой на юг, рисовал что-то в воздухе. Лагутин слушал, хмурясь, и переводил кусками.

— Говорит, на тракте, верстах в десяти отсюда, где дорога идет низом, между сопкой и болотом, тайно сидят японцы. Второй день сидят. Человек пятнадцать, с ружьями. Хорошими ружьями. Пешие. Пришли с юга тропой, не трактом, встали в удобном месте и ждут. Кого ждут, он не знает. Но ждут.

Стрижак переглянулся со мной.

— Обоз ждут, — сказал он. — А может, именно нас.

— Почему вы раньше не сказали? — спросил я старика. — Второй день знаете, а властям не сообщили. Кого-нибудь могли предупредить.

Старший ответил, и ответил без всякого смущения, как о само собой понятном. Лагутин перевел:

— Он говорит так. Русские придут, спросят. Японцы придут, тоже будут спрашивать. Потом русские уйдут. А японцы останутся. Или японцы уйдут, а русские останутся. А они останутся всегда. И им ни к чему, чтобы одни думали, будто они за других. Сегодня скажешь русским, завтра японцы узнают, что сказал, и тогда беда. Поэтому они не говорят никому. Сидят и смотрят. И ждут, чья возьмет.

Хорошая логика. Простой способ выжить между двух сил, ни одной из которых ты не нужен. Я бы на их месте думал так же… наверное.

— А сейчас почему сказал? — спросил я, хотя и так было все ясно.

Лагутин перевел. Старший посмотрел на мальчишку, потом на меня. И сказал несколько слов, коротко, и показал на меня пальцем.

— Он говорит, — произнес Лагутин, — что русским он не говорит. Он говорит вам.

Я кивнул.

— Передай ему спасибо. И пусть лечит мальчика, как я сказал.

Мы отъехали от стойбища и встали за поворотом, где тайга закрывала нас со всех сторон. Стрижак спешился, и мы встали поговорить: он, я, Ракитин, Редкин, Бочкарев. Лагутина Стрижак тоже подозвал, он тут был нужнее всех.

— Значит, так, — сказал Стрижак.

Лицо у него стало другое, не то, что у костра. Деловое, злое, спокойное, и даже, жутко такое произносить, немного радостное. Потеха близится, и ничего, что рискованная и кровавая.

— Засада на тракте, низом, где не разминуться. Они сидят и ждут, что мы по тракту и пойдем, прямо им в зубы. Обоз дальше вести нельзя.

— Не поведем, — сказал я.

— Груз, лошадей, мины, все оставить тут, в стороне, в укрытом месте, под охраной.

Стрижак повернулся к Редкину.

— Двое твоих при грузе остаются. Не шуметь, ждать нас.

— Тропа там есть, — сказал Лагутин. — Охотничья. В обход. Айны по ней ходят, и я ходил. Выходит к тому самому месту сбоку, со стороны сопки, откуда они нас не ждут. Они глядят на тракт, на дорогу. А мы зайдем сверху, сзади.

— Веди, — сказал Стрижак. — Вадим Александрович, ты с фельдшером идешь вторым порядком, за нами. Будут раненые, ты нужен там, где они, а не впереди.

— Мне нужны живые, — сказал Ракитин. — Хоть один. И документы. Так что я с головной группой.

— Будут тебе живые, — сказал Стрижак. — Если получится. А трубы где?

— Вот, — сказал Бочкарев и стал раздавать.

Наганы с короткими трубами и трехлинейки с насадками разобрали те, кому идти первыми. Патронов тихих, ослабленных, дали к ним отдельно. Я остался при фельдшере, с сумкой через плечо, и браунинг на этот раз переложил в карман поверх всего, чтобы был под рукой. Большой кольт висел на поясе, без клапана. Стрелять мне, может, и не придется, но я нередко в этой жизни уже думал, что не придется, и постоянно ошибался.

Пошли. Лагутин вел тропой, которой с тракта было не видать, узкой, петлявшей по склону сопки через бурелом и мелкий ельник. Шли тихо, казаки впереди умели ходить тихо, их этому учить было не надо. Я старался не отставать. Фельдшер шел за мной.

Через час, может, полтора, Лагутин поднял руку. Залегли. Впереди, внизу, сквозь деревья виднелся тракт, тот самый низкий участок между сопкой и болотом. И на нем, вернее, над ним, по склону, в кустах и за валежником, спрятались японцы.

Их было и вправду около пятнадцати. Десятка полтора фигур, рассыпанных вдоль дороги, лицом к тракту, к северу, откуда должны были появиться мы. Винтовки наставлены на дорогу. Наверх, на сопку, за спину себе, смотрели мало. Зачем, если враг придет снизу. Давно сидят, похоже. Устали, чувство опасности притупилось.

Стрижак разглядывал их долго, прикидывая. Потом разослал казаков, знаками, без единого слова, распределяя, кому куда. Все это делалось медленно и тихо, и я, лежа сзади, видел только, как темные фигуры расползаются по склону, беря японцев в полукольцо сверху.

Первые выстрелы прозвучали глухо, коротко, будто внизу ломали сухие ветки. Хлоп. Хлоп. Японцы заворочались, задергали головами, не понимая, что происходит: звук шел ниоткуда и отовсюду, слабый, рваный, не похожий на выстрел. Несколько сразу повалились.

А потом пошел обычный бой. Ударили винтовки и тайга загремела. Японцы заметались, развернулись вверх, на сопку, стали отстреливаться, но было поздно. Пули свистели и щелкали над нами, несколько раз близко. Я вжался в землю и держал фельдшера за рукав, чтоб не высовывался.

Длилось это недолго. Треск, крики по-японски, снова выстрелы, реже, реже, и наконец тихо. Только гудело в ушах да где-то внизу стонал человек.

— Доктор! — крикнул Стрижак через минуту. — Можно. Чисто.

Я поднялся и пошел вниз, на тракт, с фельдшером и Нестеровым.

Внизу лежали убитые. Двенадцать японцев. Кто ткнулся в землю, кто завалился на бок, у кого так и осталась винтовка в руках. В основном молодые.

Наших потерь не было. У Тихона пробита пулей пола черкески, навылет, тело не задето; он совал в дырку палец и смеялся, и Стрижак цыкнул на него. Черкасову царапнуло руку, вскользь, чуть содрало кожу; Жарков промыл и замотал, и на том все. Больше ничего.

Живых японцев осталось двое. Одного взяли невредимым, он сидел на земле, со связанными руками, и смотрел перед собой пусто, как смотрят те, для кого все кончилось. Второй был тяжело ранен. Он лежал у самого края дороги, и под ним растекалось темное; пуля вошла в живот, и дышал он часто и мелко, с всхлипом.

Я присел возле раненого.

Один из казаков стоял рядом и глядел без всякого участия.

— Да бросьте его, доктор, — сказал он. — Чего возиться. Через час сам помрет. Японец же.

— Пока живой, он раненый, — сказал я. — А раненому положена помощь. Подай перевязку.

Казак поглядел на меня, хмыкнул, но перевязку подал. Я разрезал на японце