Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

ночь руку класть повыше, на свернутую шинель, а днем держать в горячей воде и сжимать. Аня быстро скатала ему из бинта и ваты тугой клубок величиной с кулак и обшила марлей. Мальцев повертел клубок в левой руке, переложил в правую и попробовал сжать. Клубок почти не поддался.

— Через три-четыре дня все будет нормально, — сказал я. — Сила вернется. Не вся, но большая часть. Носи его в кармане и жми все время, даже когда разговариваешь.

Григорий Шелестов, белобрысый и веселый, повернулся ко мне спиной раньше, чем я попросил.

— Тут, ваше высокоблагородие. Под лопаткой. Зажило, говорят, а оно трет.

Под нижним углом левой лопатки шел стянутый рубец, а рядом краснела натертая кожа, как раз там, где ложится ружейный ремень. Я прощупал рубец. Под ним, у самой кожи, сидело что-то твердое, с острым краем. Оно сдвигалось под пальцем туда и обратно, и Шелестов каждый раз охал.

— Осколок. Сидит под кожей, и ремень его на каждом шагу трет. Достанем.

— Резать будете?

— Немного. Потом, в перевязочной.

Михаилу Курочкину было двадцать четыре, и он единственный смотрел не на меня, а на мой ящик с инструментом. На передней поверхности голени, в нижней трети, у него тянулся рубец. В нижнем его конце был свищ: отверстие с горошину, с красной каймой и розовыми грануляциями, и из него сочилось мутное. Кожа вокруг горячая и припухшая, с ладонь.

— Давно так?

— С апреля. То затянется, то опять откроется.

Аня подала мне его градусник. Тридцать семь и восемь, а было еще утро.

Я протер спиртом пуговчатый зонд и ввел его в свищ. Курочкин втянул воздух сквозь зубы. Зонд пошел легко, сантиметра на три, и во что-то уперся. Не в кость. Кость под зондом твердая и шершавая, ее ни с чем не спутаешь. А тут было мягкое, податливое, как мокрый войлок.

— Там что-то есть, — сказал я Розанову.

— Ткань, — сказал Розанов. — Больше нечему.

— Скорее всего. Его тоже в перевязочную.

С Андреем Кошкиным разговор вышел самый короткий, а дело, пожалуй, было самое срочное. Его выписали после кровавого поноса, и понос, судя по всему, кончился. Едва не кончился и сам Кошкин. Губы сухие, в трещинах, язык сухой и обложенный, глаза запали. Я собрал кожу у него на тыле кисти в складку и отпустил. Складка постояла и разошлась медленно, нехотя. Пульс частый и слабый, сто десять. Когда я велел ему встать с лавки, он встал и сразу взялся за стену.

— Кровь в нужнике есть?

— Нету. Давно уж нету. Два раза в день хожу, и все.

— Пьешь сколько?

Он замялся.

— Боюсь я пить, ваше высокоблагородие. Попьешь, и опять прихватит. На пароходе почти не пил.

— Ешь?

— Не хочется.

Вот и вся болезнь. Заразу в госпитале выгнали, а вместе с ней выгнали из него и воду, и обратно никто не налил.

— Семён!

Семён выглянул из двери.

— Кружку, графин кипяченой воды и пакет из третьего ящика.

Он принес. Я высыпал пакет в графин, взболтал и налил полную кружку. Соль, сода и сахар, все отвешено заранее, в нужной пропорции.

— Пей. Маленькими глотками, но все время. Допьешь, наливай еще. Этот графин до обеда, второй до вечера. Есть пока рисовый отвар, кисель, сухари, чай с сахаром, если это здесь есть. Скажешь, доктор прописал. Потом жидкую кашу. Мясо дня через три. И лежать.

— А если опять…

— Не будет. А будет, все равно пей. Тебе сейчас вода нужнее еды.

Розанов сказал, что отвар и кисель у него в лазарете варят, и ушел распорядиться.

Петр Нечаев сидел с полотенцем на шее, и полотенце было влажное.

— Лихорадка у меня, — сказал он. — С Маньчжурии. Приступами.

— Как идет приступ?

— Сперва трясет. Под двумя шинелями трясет, зубы стучат, хоть ложку промеж вставляй. Час так, больше. Потом жар, голова раскалывается, пить охота. Потом пот, весь мокрый, будто из реки вылез. А там ничего, встал и пошел.

— Через сколько дней?

Он подумал, загибая пальцы.

— Через день выходит. Вчера был. Значит, завтра.

Кожа у него была желтоватая, белки глаз тоже, а на верхней губе подсыхали мелкие пузыри, как бывает после сильного жара. Я уложил его на кушетку, велел согнуть ноги и подвел пальцы под левые ребра. Селезенка вышла навстречу плотным краем, на два пальца ниже реберной дуги. Живот мягкий, печень на месте.

Малярия, и, по всей видимости, трехдневная. В Маньчжурии ее хватало, особенно в низинах у рек.

— Хинин давали?

— Порошки какие-то давали. Горькие. Два раза.

— А потом?

— А потом выписали.

Я уколол ему палец, размазал каплю крови по стеклу и отдал Ане сушить. Вечером покрашу и посмотрю под микроскопом, хотя и так все было ясно.

— Будешь пить хинин. Первый порошок завтра утром, за несколько часов до приступа, а дальше я распишу. Горький, зараза, так что запивай. В ушах может звенеть, это от хинина, не пугайся. Приступы, скорее всего, уйдут быстро. Но болезнь может вернуться. Через месяц или через полгода. Тогда не жди, иди к врачу и говори: малярия, Маньчжурия, хинин. Хоть ко мне, хоть к любому.

— Насовсем, значит, не вылечите?

— Сейчас вылечу. А насовсем не обещаю.

Никита Буров стаскивал правый сапог долго, с остановками. Портянка на стопе была в темных пятнах. Пуля полгода назад прошла ему через наружный край стопы, по мягким тканям, кость не задела, и рубец давно зажил, белый и плотный. Только на самом рубце и вокруг наросла мозоль, толстая, желтая, величиной с пятак, с роговым стержнем в середине. Я надавил на стержень, и Буров подскочил на лавке.

— Как гвоздь, — сказал он. — Каждый шаг как гвоздь.

— Сапог новый?

— В Николаевске выдали. Свой развалился.

Я сунул руку в сапог. Изнутри, против рубца, шел толстый шов задника, грубый и бугристый. Полгода у человека болела рана, которая давно зажила. Болела от казенного шва.

Семён принес ему таз теплой воды с содой, и Буров сидел, отмачивая ногу, пока я занимался остальными.

Иван Дронов отвечал коротко и смотрел исподлобья. Левую щеку ему стянуло к уху розовыми рубцами: его посекло тем же разрывом, после которого голова, по его словам, стала «не своя».

— Болит каждый день. Нагнусь, и все кругом идет. На солнце хуже. Ночью не сплю, днем злой. А в госпитале написали, что притворяюсь.

Последнее он сказал с вызовом. Ждал, видимо, что я напишу то же самое.

Я закрыл ему глаз ладонью и отнял. Зрачок сузился. Второй тоже, одинаково. Когда он следил глазами за моим пальцем, в крайних положениях глаза