Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

всех, и посторонился. Стрижак вошел, снял папаху, огляделся.

— Тесновато у тебя, доктор. Казенно.

— Казенно и есть. Проходи. Аня, это Матвей Кузьмич, я тебе говорил.

Аня вышла из-за перегородки. Стрижак, увидев ее, приосанился, одернул черкеску и поклонился, как умел, не по-светски, но с уважением.

— Анна Николаевна. Наслышан. Тот самый доктор ваш мне ногу спас, а теперь, выходит, и я вам обязан. За то, что за ним приглядываете.

— Мы оба ему обязаны, Матвей Кузьмич, — сказала Аня и улыбнулась. — Садитесь. У нас скромно, но балык ваш я уже нарезала. Осетровый, Семён сказал, настоящий.

— Настоящий. — Стрижак сел к столу, и стул под ним скрипнул. — Из Амура. Там его коптят так, что за уши не оттащишь.

Семён поставил на стол бутылку красного вина, из тех, что мы привезли еще из Петербурга, и стаканы. Разлил, себе плеснул на донышко.

— А ты, я смотрю, тоже из служивых, — сказал Стрижак, глянув на Семёна. — По выправке видать.

— Санитаром был, — сказал Семён. — В Маньчжурии, в госпитале. Раненых таскал, потом при аптеке. А до того в солдатах.

— Где ранило?

— Под Ляояном. В плечо. Отлежался, а в строй не взяли, списали.

— Под Ляояном! — Стрижак оживился. — А я там рядом стоял. Сотней. Мы, казаки, на фланге держались, вас, пехоту, прикрывали. Жарко было.

— Жарко, — согласился Семён. — Я как раз оттуда раненых и таскал. По восемь верст до перевязочного случалось.

— По восемь верст. Раненого на себе. — Стрижак посмотрел на Семёна другими глазами, с уважением. — Это, брат, не всякий выдюжит. Легче в атаку сходить, чем такое.

— Кому что.

Они еще поговорили про Ляоян, про то, кто где стоял и что видел, вспоминали командиров, места, реки с непроизносимыми названиями. Я слушал вполуха и смотрел, как эти двое, чужие час назад, сходятся на глазах, узнавая друг в друге своего. Оба немногословные, оба без хвастовства, оба знали цену войне не по газетам. Семён, который со мной был всегда сдержан и ровен, тут понемногу оттаивал, вставлял слово, а раз даже усмехнулся какой-то шутке Стрижака.

Аня подкладывала балык и слушала, подперев щеку. Вино в стаканах убывало медленно: пили по глотку, не спеша, скорее за компанию, чем ради хмеля.

— А ты, Семён, при докторе давно? — спросил Стрижак.

— С Харбина. Как он там аптеку завел, так и при нем.

— И через всю Россию с ним сюда, на край света.

— А куда ж я его отпущу. Один он тут пропадет. Он умный, а до себя невнимательный. За ним глаз да глаз.

Стрижак расхохотался, хлопнул ладонью по колену.

— Во! Слыхал, Вадим Александрович? Твой человек тебя насквозь видит. За тобой и вправду глаз да глаз. Я сегодня то же самое подумал, как узнал, что тебя чуть не зарезали. Умный, говорю, а лезет куда не надо.

— Я не лез. Я домой шел!

— Домой он шел. — Стрижак махнул рукой. — Все вы, тихие, так. Идете себе домой, а вокруг вас война.

Посмеялись. Потом разговор сам собой свернул на тему войны.

— Вот что я тебе скажу, Вадим Александрович, — сказал Стрижак, ставя стакан. Лицо у него стало серьезным. — Я тут поглядел, что и как. И на берег поглядел, и на бухту. Скажу прямо, как есть. Берег не удержать.

— Знаю.

— Не знаешь, а я тебе покажу. — Он принялся водить по столу пальцем, будто по карте. — Вот бухта. Вот пост. Придут они не пешком, придут на кораблях. А у корабля пушки. Большие, не чета вашим. Станут в нескольких верстах от берега, куда ваши трехдюймовки не достанут, и начнут молотить. Как канонерка та, только в сто раз сильнее. По окопам, по батарее, по всему, что на берегу. Час молотят, два. И некому им ответить. А потом спускают шлюпки и везут пехоту. И пехоты той не рота и не две. Дивизия. Свежая, сытая, обученная.

— И что мы этой дивизии противопоставим, — сказал я. — Пять тысяч, половина с берданками.

— Ничего мы ей на берегу не противопоставим. — Стрижак убрал руку с тарелки. — На берегу нас сметут. Артиллерией с моря сметут, не дав головы поднять. Кто в окопе останется, того шлюпочный десант штыком добьет. Держать берег в открытую, против корабельных пушек, это гиблое дело. Положим людей, и весь сказ.

Он замолчал, отпил вина.

— А что тогда? — спросила Аня тихо.

— А тогда, Анна Николаевна, надо не берег держать. — Стрижак повернулся к ней. — Надо их с берега пустить. Пущай высаживаются. А как пойдут вглубь, в тайгу, тут они наши. Тайга большая, тропы узкие, а мы каждую тропу знаем, а они ни одной. Тут их и бить. Из засады, ночью, тихо. Сегодня секрет вырезали, завтра обоз пожгли, послезавтра офицера сняли. Минами тропы обложить. Твоими трубами по ним из кустов. Не давать им ни сна, ни отдыха. Чтоб каждый куст стрелял, а стрелка не видать.

— Партизанская война, — сказал я.

— Она самая. — Стрижак кивнул. — На берегу мы никто, а в тайге мы хозяева. Их сила в кораблях да в пушках, а в тайге ни корабль, ни пушка не помога. Там человек на человека. А человек на человека, ночью, в лесу, это по нашей части.

Он криво усмехнулся.

— Это мы умеем, Вадим Александрович. Это мы хорошо умеем.

* * *

Глава 11

* * *

Совещание шло второй час. Начальник штаба доложил о транспортах: сколько готово, сколько под погрузкой, когда подойдут остальные. Харагути слушал, не перебивая, и время от времени ставил карандашом точку на полях донесения.

Майор Масуда Кэнъити стоял у стены со своей папкой. Когда дошла его очередь, он подошел к столу, вынул из папки лист и положил перед генералом.

— Получено сегодня утром, ваше превосходительство. Из разведывательного управления флота.

Лист был исписан на треть. Харагути прочел его, отодвинул, придвинул снова и перечитал.

Флот сообщал, что связь с агентурой в Николаевске и на острове Сахалин прервана. Возобновить ее в ближайшее время не представляется возможным. Ниже стояли номер, подпись и печать.

— Во флоте не любят писать прямо, — сказал Масуда. — Но здесь и так все понятно.

— Понятно, — согласился Харагути.

Начальник штаба поднял голову от своих бумаг и опустил ее снова.

Взяли всех.

Харагути положил лист поверх донесений.

— Получается, врач жив.

— Жив, ваше превосходительство.

— Вы узнали, кто он такой? Откуда он взялся?

— Еще нет. Нужен день. Может быть, два.

Харагути кивнул.

— Хорошо.

Он повернулся к начальнику штаба.

* * *

— Умеете, — согласился я и посмотрел на его правую ногу, вытянутую под столом. —