Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

дается ему с трудом.

— Я не переношу боли, — сказал он. — Не переношу совсем. Смешно, да? Хорошо. Режьте. Но у меня условие. Перевязки делаете вы. Сами. Не фельдшер, не сиделка, вы. И здесь, у меня. Я не хочу ходить в больницу. Сама больничная обстановка ужасна.

— Перевязки буду делать я. Но оперировать надо в лечебнице. У вас на столе я резать не стану, это не пустяк. Работу надо делать хорошо.

— В городской лечебнице? В вашей? На Тверской?

— Да. Приходите… — я подумал, — завтра в одиннадцать. Приедете, через час уедете. Перевязки и осмотры потом у вас, каждый вечер, сколько понадобится.

Он думал. Потом кивнул.

— Завтра в одиннадцать. — И добавил тише: — Только чтобы вы. Не кто-нибудь. Вы первый сказали мне, что тут, и я вам доверяю.

Беликову я сказал утром, в двух словах: приезжает мой знакомый, небольшая операция под кокаином, оформить как приходящего.

— Оформим, — сказал он. — Николай Васильевич запишет. Кто режет?

— Кто угодно. Я рядом. По бумагам, то есть.

Беликов посмотрел на меня поверх очков и промолчал.

Кольчугин приехал без четверти одиннадцать, в шубе, на извозчике, лицо бледное-бледное. Егор шел следом и нес плед. В перевязочной я усадил его в кресло, положил руку на столик под лампу и велел смотреть в окно.

— Не буду.

— Будете. Или в стену, но не сюда.

Он отвернулся к окну.

Руку вымыли, потом спиртом, дважды. Карболку точно тут не стоит, она жжет ткань, а мне нужно было, чтобы ложе ногтя осталось живым. Кокаин ввел у основания пальца, с двух сторон, тонкой иглой, и Кольчугин на первый укол сказал «ох», на второй промолчал. Потом мы ждали. Он говорил, не переставая, про Францию, про какой-то бульвар, про кофе, который там правильно варят, и я слушал вполуха и трогал палец иглой. На пятой минуте он перестал чувствовать. Тесьму я затянул у основания, чтобы не заливало кровью, и взял скальпель.

Ноготь я снял целиком. Можно было половину, но под половиной я бы не увидел, где кончается опухоль, а мне нужно было ее увидеть всю. Отделил от ложа, поддел, снял. Ложе розовое, влажное, и у корня, слева от середины, там, где было синее пятно, сидел узелок. Багрово-синий, круглый, с просяное зерно, чуть больше, с четким краем, как ягода под кожей. Я обвел его кончиком скальпеля, не задевая, и вылущил. Он вышел целиком, легко, и я положил его на марлю.

Кулагин смотрел через мое плечо.

— Из-за этого?

— Да.

Ложе я осмотрел еще раз, нет ли второго. Второго не было. Края смазал зеленкой, не заливая, чтобы видно было завтра, что там происходит. На ложе йодоформную марлю, сверху сухую, бинт, снял тесьму. Промокло, я прижал, подержал. Все.

— Готово, Михаил Борисович. Можете смотреть.

Он повернулся. Посмотрел на бинт, потом на марлю, где лежал его ноготь и рядом узелок, и начал падать. Я успел взять его за плечо. Кулагин подал нашатырь. Кольчугин вдохнул, дернулся, сел прямо и долго сидел, глядя в стену.

— Это все? — спросил он.

— Все. Вот то, что вас мучило.

Я показал ему узелок на марле. Он посмотрел на него так, как смотрят на насекомое, и отвернулся.

— Такое маленькое.

— На нерве все маленькое. Через час кокаин отойдет, будет болеть, это нормально, к вечеру стихнет. Порошок дам. Ноготь отрастет за полгода. Палец болеть больше не будет.

— Не будет? Точно?

— Точно.

В дверях Кольчугин обернулся.

— Сегодня. Вечером. Посмотрите руку. Пожалуйста.

— Смотреть особо не на что… но если вы просите, то приду.

— Огромное вам спасибо!

Вечером Егор впустил меня без вопросов и взял пальто. Михаил Борисович в кабинете, сказал он вполголоса, откроет сам, а ему, Егору, туда без слова нельзя.

— Даже с доктором?

— Даже с доктором. Такой порядок.

Кольчугин был в халате, рука на косынке через шею, и за столом у него опять лежали бумаги, только теперь в папке, и папка была раскрыта. Увидев меня, он закрыл ее, взял левой рукой, встал и пошел к сейфу.

— Не обижайтесь. Привычка.

Он встал к сейфу боком. Щелкнуло. Потом еще, и еще, коротко, как взводят курок, и потом глухо стукнуло внутри, будто отошли засовы. Дверца открылась. Тяжелая, толстая, на весь угол. Он положил папку, захлопнул, и внутри стукнуло опять.

— Американский, — сказал он, поворачиваясь ко мне. Голос у него был довольный, как у человека, показывающего хорошую лошадь. — Новейший. Никакого ключа. Ключ можно потерять, ключ можно подделать, ключ можно вытащить у пьяного из кармана. А тут нажимаешь пальцами, и все. Порядок знаю я один. Ни Егор, ни Дорн. Никто.

— Сильная вещь, — поддакнул я.

— Из Гамбурга везли. Два месяца.

Он сел. Сел тяжело, и я заметил, что он зевнул, прикрыв рот левой рукой, и что глаза у него мутные.

— Вы плохо спали?

— Совсем нет. Я хорошо буду спать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла вялая. — Признаюсь вам, как доктору. Перед вашим приходом я принял порошок. Веронал. Немецкий, новейший, мне его знакомый аптекарь рекомендовал, от бессонницы и от нервов. Я подумал, что вы будете снимать бинт, и что кокаина сегодня не будет, и что я этого не выдержу. Не смотрите так. Я предупреждал, что не переношу боли.

— Веронал не от боли. Он от бессонницы.

— Значит, я буду спать и не почувствую. Это ведь тоже выход.

Спорить с ним было поздно, порошок уже принят.

Мы прошли в комнату, смежную с его кабинетом, маленькую, но с диваном. Столик, на нем графин, стакан, и открытая аптечная коробка, из которой торчали облатки с порошками. Веронал.

Кольчугин сел на диван и подал мне руку.

Я снял косынку и стал разматывать бинт, и на втором обороте увидел, что он не смотрит. Не потому, что отвернулся. Голова его лежала на спинке, рот приоткрылся, и он спал.

Я подождал. Он не проснулся.

Пульс у него был нормальный, полный, дыхание глубокое, лицо не серое. Проспит до утра, и ничего с ним не случится. Я размотал бинт до конца. Марля присохла, я отмочил ее спиртом и снял. Ложе сухое, без красноты, края зеленые, как я их оставил. Положил свежую марлю, забинтовал, надел косынку обратно. Он не шевельнулся. Все, как он просил.

Потом я встал и посмотрел на кабинет.

Мне никто не мешал. Егор за дверью, а Егору в кабинет нельзя. Хозяин глубоко спит до утра.

На столе чернильница, пресс-папье, стопка чистой бумаги, календарь, разрезной нож. Ни одного исписанного листа. Верхний ящик я потянул, он открылся: счета,