Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

путями, и тем, что переносится кровью.

— Опыт?

— Отделить участок двенадцатиперстной кишки от всех нервных связей, сохранив кровоснабжение. Перерезать все, что к нему подходит, кроме сосудов. Ввести в просвет этого участка слабую кислоту. Наблюдать отделение сока.

— Как наблюдать?

— Через фистулу протока. Считать капли в единицу времени или собирать в градуированную трубку. До кислоты и после.

— Как вы знаете, что нервы перерезаны все? Что не осталось волокна по ходу сосуда?

— Наверняка не знаю. Поэтому одного этого опыта мало. Дальше: взять слизистую кишки, соскоблить, растереть со слабой кислотой, отфильтровать. Ввести фильтрат в вену животного.

— И?

— И получить отделение сока. Здесь уже никакой нерв не участвует, потому что раздражается не кишка, а кровь.

— Для контроля?

— Ввести в вену ту же кислоту без экстракта. Сока не будет.

— Отчего не будет? Кислота есть, кислота действовала на кишку, отчего бы ей не подействовать на железу через кровь напрямую?

— Оттого, что действует не кислота. Кислота только заставляет слизистую выделить вещество. В крови кислоты в такой концентрации быть не может, ее свяжет, а железа на нее не отвечает. Контроль это и показывает.

— Зачем тогда вообще контроль?

— Чтобы не приписать экстракту то, что сделала кислота.

— Хорошо. Значит, все-таки нервной регуляции нет?

Я помолчал секунду.

— Нет. Опыт доказывает существование химического пути возбуждения железы. Он не доказывает отсутствия нервного пути. Это разные утверждения. Первое опыт подтверждает, второе он вообще не проверяет.

Павлов откинулся на стуле. Помощник впервые за все время поднял голову.

— Вот теперь это ответ, — сказал Павлов. — А прежде была газетная фраза. Из тех, что печатают в обозрениях: «нервная система для пищеварения не требуется». Я такие читал. Их пишут люди, которые не представляют, что они пишут.

Ну хотя бы не закричал, и то счастье.

— Сердце. Иннервация. Блуждающий нерв и ускоряющие. В чем разница действия?

— Блуждающий тормозит. Урежает ритм, ослабляет сокращения, при сильном раздражении останавливает сердце в диастоле. Симпатические волокна ускоряют ритм. И, если позволите, не только ускоряют: есть волокна, которые усиливают сокращение, не меняя частоты. Это ваша работа, Иван Петрович.

Грубая лесть, как оказалось, действует и на нобелевских лауреатов. Я только что доказал это опытным путем.

Павлов слегка улыбнулся и вроде как подобрел.

— Может ли ритм существовать без импульсов из мозга?

— Может. Сердце обладает собственным автоматизмом. Я видел на войне, как у раненого с разрушенным черепом оно билось еще четверть часа.

Честно говоря, к счастью, не видел. Но звучало убедительно.

— Это не опыт. Это наблюдение. Дальше.

— Вырезанное сердце лягушки бьется в солевом растворе часами. Сердце теплокровного тоже, если его питать через сосуды. Нервы не создают ритм, они его изменяют.

— Почему повышение давления в артериях может замедлить пульс?

— Потому что в стенке крупных сосудов, в дуге аорты, есть чувствительные окончания. Растяжение их раздражает, импульс идет по депрессорному нерву в продолговатый мозг, к центру блуждающего нерва, и обратно по блуждающему к сердцу. Сердце урежается, давление падает. Одновременно расширяются сосуды, потому что тормозится сосудодвигательный центр. Рефлекс защищает сердце от лишней работы.

Павлов выслушал и молча вытащил из груды на столе одну ленту. Расправил ее передо мной, придавив концы книгами. Закопченная бумага, и по ней три линии, процарапанные иглами. Верхняя, крупная, с частыми зубцами: давление, ртутный манометр. Средняя, с редкими толчками: отметчик времени, секунды. Нижняя, почти прямая, с одним длинным уступом: сигнал раздражения.

— Читайте. Где началось раздражение блуждающего нерва.

— Здесь. — Я показал на уступ нижней линии. — Ключ замкнут, отметчик поднялся. Через две-три секунды сокращения на верхней кривой стали реже. Вот, между двумя отметками времени было шесть зубцов, стало три.

— Отчего реже?

— Раздражение блуждающего тормозит узел, задающий ритм. Промежутки между сокращениями растут.

— Давление?

— Упало. Сердце выбрасывает реже, артерии не успевают наполняться, среднее давление идет вниз. Здесь оно опустилось примерно на треть высоты кривой. Зубцы стали крупнее, потому что при редком ритме сердце успевает наполниться и выбрасывает больше за один раз, но в сумме за минуту меньше.

— После прекращения?

— Ключ разомкнут, вот. Через несколько секунд ритм вернулся, давление поднялось. И здесь, — я показал, — оно поднялось выше исходного и продержалось так секунд десять. После торможения сердце работает чаще, чем до него. Это известное явление.

— А это?

Он ткнул пальцем в место, где все три линии сразу дали резкий зубец вверх и вниз, короткий, острый, включая отметчик времени.

— Это не физиология. Толчок. Кто-то задел стол или барабан дернулся. Отметчик времени не может дать зубец сам по себе, у него часы. Если дернулись все три иглы одновременно, дернулся прибор.

— Верно. А вот тут?

Он показал на другое место, ближе к концу, где давление дало небольшой провал, плавный, на два-три сокращения, без всякого сигнала на нижней линии и без толчка на средней.

Я посмотрел. Потом посмотрел еще.

— Здесь возможны две причины. Либо действительная реакция: например, животное вздохнуло глубже, и давление колебнулось от дыхания. Либо неисправность в манометре, воздух в трубке, кратковременная утечка. По форме кривой отличить нельзя.

— Выберите одну.

— Не могу.

— Отчего?

— Без журнала опыта выбрать нельзя. В журнале записано, что происходило с животным в эту минуту, было ли дыхание, трогали ли прибор. По одной кривой это может быть и действительная реакция, и ошибка прибора. Если я сейчас назову одну причину, я ее выдумаю.

Он снова подался вперед, и я решил, что сейчас будет второй взрыв. Секунды три он молчал.

— Правильно, — сказал он наконец. — Здесь животное вздохнуло, это записано в журнале. Но вы этого знать не могли.

Он свернул ленту.

— Итак. Возвращаемся к началу. Что управляет пищеварением, нервы или кровь?

— Живой организм пользуется обоими путями. Опыт должен показать не то, какой из них существует вообще, а какой действует в данных условиях. Иногда один, иногда другой, иногда оба.

Он ничего не сказал. По его лицу понять было нельзя, что он думает. Павлов взял испытательный лист и положил перед собой.

Потом он написал. Коротко, одно слово и подпись, с нажимом, так что перо скрипнуло. Помощник подписал следом.

— Физиологию вы знаете, — сказал Павлов, подавая мне лист. — Но отвечаете иногда слишком просто. Отучайтесь от этого.

Он помолчал и добавил уже другим тоном, без нажима, как говорят человеку, которого больше не экзаменуют:

— И не ссылайтесь больше на свою практику, когда вас спрашивают об опыте. Практика может подсказать вопрос. Ответ дает только опыт. Поняли?

— Понял, Иван Петрович.

— Хорошо, идите.

* * *

Глава 23

На Тверскую я приехал в первом часу.