Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

сюртуками сразу, перекинутыми через руку. Первый висел на мне мешком. Второй сел. Приказчик обошел меня кругом, одернул полы, пощупал спину и объявил, что как на заказ. Он преувеличивал, но не сильно. Сюртук был черный, тонкого сукна, с шелковыми отворотами. К нему нашелся жилет из того же сукна, белая рубашка с высоким стоячим воротничком и галстук, темный, без рисунка, единственный из десятка, на который я мог смотреть без раздражения.

Приказчик попробовал было предложить к сюртуку пальто, цилиндр и трость, потому что человек, покупающий сразу все, для такого магазина находка. Пальто у меня было, трость мне была нужна как собаке пятая нога, а в цилиндре я себя представил и решил, что лучше пойду в шапке.

— Сапоги при вас хорошие, — сказал приказчик, посмотрев вниз, когда понял, что больше из меня ничего не вытянет.

В Пассаже Аня ходила по галерее быстро, не задерживаясь у того, что ей не нужно. Я шел на шаг позади и разглядывал витрины.

Она выбрала магазин на втором этаже, не самый большой, и там платье нашлось быстрее, чем я ожидал. Темно-синее, похожее на харбинское, но не суконное, а шелковое. Тоже лаконичного покроя, с длинным рукавом и небольшим стоячим воротником, без кружев, без бантов, без всего, что мешает человеку в нем двигаться. Продавщица, полная дама с булавками на груди, увела ее за занавеску, а меня усадила в кресло у зеркала и принесла журнал, который я не открыл.

Через десять минут занавеска отодвинулась.

Платье сидело так, будто его шили на нее. В плечах, в талии, по длине, нигде ни складки. Продавщица обошла Аню, ощупала швы под мышками, отступила и развела руками.

— Ни единого шва трогать не надо, сударыня. Такое бывает раз в год.

— Повезло, — сказала Аня и посмотрела на меня в зеркало. — Иначе бы шить некогда.

Про перчатки и шляпу она решила сама, за пять минут. Перчатки темные, лайковые, шляпа синяя, маленькая, без перьев. Продавщица предлагала другую, с целым птичьим крылом на боку, и Аня посмотрела на крыло так, будто ей предложили надеть на голову курицу.

На обратном пути она молчала, держа сверток на коленях, и только у Таврического сказала:

— Отец говорил, что готовое платье носят горничные. Он был бы поражен.

— Он много чем был бы поражен.

— Да. Не то слово.

Когда приехали домой, Аня развесила синее на спинке стула у окна, обошла его два раза, поправила рукав. Волновалась. Я старался вообще не думать о собрании.

К шести я был одет, и одет плохо. Галстук не давался. Я завязывал его три раза, и три раза он ложился набок, как язык у собаки в жару. Аня вошла в кабинет уже в синем, в перчатках, со шляпой в руке, посмотрела на мои усилия и отобрала галстук.

— Стой прямо. И не дыши.

Она завязала его с первого раза, как будто всю жизнь только этим и занималась, оправила воротничок и отступила на шаг.

— Ну вот. Теперь ты похож на врача, которому дают орден. А не на врача, которого сейчас арестуют.

— Вообще-то, если говорить точно, возможно и то, и другое… Поэтому схожесть объяснима.

Аня вздохнула.

— Тут ты, к сожалению, прав.

Семён принес сапоги. Смотреться в них можно было, как в самовар, и он держал их так, будто нес что-то бьющееся. Сюртук сидел, рубашка не жала, жилет застегнулся на все пуговицы. В зеркале в передней стоял человек, который выглядел прилично. Вот уж, что называется, насколько обманчива внешность, пошутил я, но шутку никто не оценил.

Аня надела шляпу перед тем же зеркалом, повернулась влево, вправо, поправила шпильку и сказала, что готова.

Внизу ждал извозчик. Мы поехали.

В доме номер четыре я уже был. Когда уезжал на войну, и когда уже вернулся. Но, разумеется, не во всех его залах и кабинетах. Сейчас около него не стояли разнообразнейшие телеги, и люди разошлись. Муравейник он сейчас не напоминал.

У подъезда виднелось несколько карет и городовой, который смотрел на приезжающих без интереса. Внутри, в прихожей, двое служителей в форменных куртках принимали шинели и подавали номерки.

За столиком у лестницы сидел чиновник с длинным списком и сверял приглашения.

— Дмитриев, Вадим Александрович. — Он нашел строку, поставил галку и поднял голову. — С супругой. Пожалуйте наверх, во второй этаж. Собрание в большом зале.

Аня поправила перчатки и взяла меня под руку. Браунинг лежал в правом кармане нового сюртука и портил ему линию. Я переложил его во внутренний. Вроде стало получше.

Зал наверху был длинный, с двумя рядами окон, закрытых на ночь тяжелыми шторами. В конце висел портрет императрицы Марии Федоровны, перед портретом стоял стол под зеленым сукном. На столе стояли в ряд футляры, красные и синие, и лежали папки. Перед столом в несколько рядов расставили стулья, и они были заняты больше чем наполовину. Врачи в сюртуках и вицмундирах, несколько офицеров, дамы, два священника, служащие общества с папками под мышкой, которые все время куда-то ходили. Никакой музыки, никаких лакеев с подносами. Собрание, а не бал. Мне это подходило.

А где же господин Борщов? Вот он, собственной персоной! Меня он тоже заметил. Подобострастно улыбнулся, поклонился. Боится, сволочь. Правильно делает.

Княгиню Гагарину я увидел раньше, чем она нас, и только потому, что она была выше всех дам в зале и стояла посередине прохода, как стоят у себя дома. Она повернула голову, увидела Аню, увидела меня и засмеялась. Смеялась она громко, и на нее даже оглянулись.

— Наконец-то! — сказала она нам. — Если бы я не назвала им ваш адрес, вас бы до сих пор искали по всему Петербургу. Они пришли ко мне с вопросом, где живет доктор Дмитриев, представьте себе. Ко мне! Как будто я справочная контора.

— Спасибо, Елизавета Сергеевна, — сказала Аня. — Значит, это вы.

— Я. Кто же еще. — Княгиня оглядела платье, шляпу, перчатки, и ничего не сказала, но в этом молчании было явное одобрение. — Вы, доктор, могли бы и сами уведомить общество, где живете. Уволились и пропали. Они вас искали по бумагам, а в бумагах вы значитесь на каком-то Суворовском.

— Я не знал, что меня ищут, ваше сиятельство.

— Теперь знаете. Идите ко мне, Анна. Отсюда ничего не видно, я вас поставлю там, где видно все. А вы, доктор, садитесь. Вас будут вызывать.

Она увела Аню вперед, к боковой стене, где стулья стояли под углом к столу, и я остался в третьем ряду один. Канцелярия, которая, отчаявшись, догадалась спросить у княгини