были целы, и для того, чтобы показать, чем это должно быть, их хватало.
Сторож на проходной открыл калитку не спрашивая. Во дворе, между гор ящиков с галошами, тянуло серой и сырым каучуком, и этот сладковатый запах я почувствовал издалека. В приемной правления письмоводитель посмотрел в книгу, отыскал мою фамилию и открыл передо мной дверь.
Утеман поднялся из-за стола. Он не изменился за эти месяцы ни на волос: сухой, аккуратный, с цепочкой поперек жилета, с той же бородой, подстриженной так, что казалось, ее подстригают каждое утро. Стол был завален тем же, чем и тогда: обрезками ремней, подошвами, кусками сырой резины. План завода висел на стене за его спиной.
— Приветствую вас, доктор.
— Добрый день, Франц Францевич.
— Садитесь, пожалуйста.
Он показал на стул.
Я рассказал ему о войне, Утеман покрутил головой, повздыхал, задал несколько вопросов, а потом перешел к делу.
— Мешки и трубки идут. Земства берут, торговые дома берут. Интендантство думает, и думать оно будет, я полагаю, до конца войны. Вы обещали что-то большее, чем мешки. Я вам верю, но хочу видеть.
Я открыл папку и положил перед ним конверт. Он вынул наклейки, рассмотрел одну, вторую, потянул за край, посмотрел, как отстает бумага от клея. Потом прочел описание. Он читал медленно, по-немецки шевеля губами на некоторых словах, и не поднимал головы, пока не дошел до конца. Потом взял чертеж, и над ним он сидел дольше, чем над описанием.
— Итак. Марля, каучуковый клей, бумага. Все.
— Все.
— Просто. — Он посмотрел на наклейку у себя в пальцах. — Простите за слово, доктор, но я скажу: гениально. Как галоша. В галоше тоже нет ничего, кроме резины и колодки, а на ней стоит весь наш огромный завод. Покупателей, как мне кажется будет много, и очень.
— Да. Все, кто режется. Кухарка, слесарь, солдат, барыня с ножом для фруктов. В Петербурге в день режутся, я думаю, несколько тысяч человек, и каждый обматывает палец тряпкой. Пусть обматывает этим.
— То есть аптеки…
— Аптеки, фабричные амбулатории, лавки, железные дороги. Армия отдельно.
Я положил перед ним второй лист.
— Здесь серия для ног. Просто и понятно. Если армия это не возьмет, совершит большую глупость.
Он прочел второй лист так же, как первый. На кольце из губчатой резины он поднял голову, хмыкнул и позвонил. Вошел письмоводитель.
— Шварца. Сюда. Немедленно.
Шварц явился через пять минут, в том же сером халате в масляных пятнах, с папкой под мышкой, и пенсне его сидело на носу так криво, будто он его надевал на бегу. Он пожал мне руку, сказал «рад» и сел, отодвинув от себя подошвы и обрезки ремней, чтобы положить папку. Утеман подвинул ему листы и наклейку.
Шварц читал иначе. Он читал, как читают чертеж: с карандашом, делая на полях пометки, и два раза вернулся к началу. Наклейку он рассмотрел на свет, отклеил бумагу, приложил липкой стороной к тыльной стороне левой кисти, придавил, подождал и отодрал.
— Клей плохой, — сказал он. — Аптечный. Тянется. След остается. Так не пойдет. У нас будет иначе: каучук, канифоль, окись цинка, немного ланолина. На каландре, на ткань, как прорезиненную. Это мы умеем.
— Как долго? — спросил Утеман.
— Две недели. Может, три.
Шварц снял пенсне, протер и надел уже прямо.
— Теперь марля. Марля не может идти через цех. Никогда. Там сера, там пыль. Отдельный цех. Отдельные люди. Женщины, с чистыми руками, в чистом. Марля стерилизуется паром до того, как режется, и после.
— Он посмотрел на меня. — Взвешивать. Каждую штуку.
— Именно, — сказал я.
Утеман молчал и слушал.
— Что еще?
— Кольцо, — сказал Шварц и постучал карандашом по чертежу Ани. — Губчатая резина у нас есть. Но резина не дышит. Войлок дышит. Пот. Сделаем оба варианта.
— Посмотрю.
— Тексты, — сказал я. — На каждой коробке должно быть написано, для чего применять можно и для чего нельзя. Особенно на стягивающих полосках и на мозольном пластыре. Эти тексты напишу я. Слово в слово, без сокращений ради места на коробке.
Утеман посмотрел на меня так, как смотрел тогда, когда я отказался делать стенки трубки тоньше.
— Тексты ваши, коробки наши. Согласен. Условия обсудим, когда будут образцы.
— Согласен.
— Тогда мы постараемся побыстрее, — сказал он и встал. — Генрих Карлович, давайте побыстрее. Доктор, вы же будете приезжать смотреть?
— Да, конечно.
— Хорошо.
Он пожал мне руку. Шварц проводил меня до лестницы, провел через цех, где пахло горячим каучуком так, что першило в горле, и на площадке спросил, сколько слоев марли я считаю правильным: четыре или шесть. Я сказал: четыре на малую, шесть на остальные. Он кивнул.
* * *
Глава 18
Записку от Николая принес на другой день мальчишка из мелочной лавки с угла Суворовского. Четвертушка серой бумаги, карандашом, с нажимом: «Приходи». Ни подписи, ни числа. Подпись тут и не требовалась.
Аня вышла в переднюю, посмотрела на бумажку в моей руке, потом на меня.
— К Николаю, — сказал я. — Ненадолго.
Она кивнула и ничего не спросила.
Николай открыл сразу, будто стоял за дверью. Кашель его, похоже, отпустил, и выглядел он лучше, чем в прошлый раз. Он запер за мной дверь, отпер шкафчик, где стоял штоф, и вынул из-за штофа сложенную бумагу. Положил на стол.
— Все прошло удачно, — сказал он. — Вчера вечером. Он ходил в трактир, к Обводному, и возвращался один, часов в десять. Брать у него было почти нечего, ну да что было, то и взяли. Кошелек с мелочью и бумагу. Чисто. Бить не пришлось, сам все отдал, только просил, чтоб не резали.
— Цел?
— Цел. Постоял, поплакал и пошел спать. Это хорошо, когда чисто. Здоровый мужик отдал деньги двум прохожим и даже не крикнул. Он и хозяину не скажет. А тебе как раз такое и нужно.
— Ты им заплатил?
— Да, как договорились.
Он сел напротив и постучал пальцем по листу.
— Читай. Я прочел. Меня не касается, но я прочел.
Я развернул.
Это был не листок, как говорил Сысоев, а два листа хорошей писчей бумаги, исписанных с обеих сторон мелким, аккуратным, почти писарским почерком, без единой помарки. Наверху стояло: «Показание Игната Лапшина». И дальше от первого лица, так, как отвечают на допросе. Только на допросе никто так складно не отвечает.
В октябре прошлого года, после Покрова, его отправили в дом графа Батурина на Английскую набережную перепаять водогрейный бак в ванной и залудить кухонную медь. Работы вышло на три дня. Впускал его старший лакей Аким, седой, а работать велел