Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

он. — Это я и напишу. Я видел женщину, которая думает и говорит свободно. Даже очень… Мужа своего она явно не боится. У вас… как это сейчас называют, современная семья. Своего отношения к этому явлению я сейчас излагать не буду в силу очевидных причин.

— Спасибо, — сказала Аня.

Наверное, поблагодарила именно за то, что не стал говорить о том, что он думает о семьях, в которых женщине дозволяется вот так спорить с мужем. Кстати, не затеяла ли Аня это специально? В очередной раз пришла мысль, что я ее недооцениваю.

— Не благодарите. И если сказать обо всем в целом — решаю не я. Мое дело опросить, изложить и подать. Что будет с этим листом дальше, знает консистория, а над консисторией есть еще инстанции. Но я скажу вам то, чего говорить не обязан, потому что вы должны это знать сегодня, а не через месяц от поверенного.

Он закрутил чернильницу и убрал листы в портфель.

— В деле имеется заключение двух экспертов. Врачей. Эксперты находят, что в день венчания Анна Николаевна по состоянию здоровья и недостаточности жизненного опыта не могла до конца сознавать происходящего и понимать значение своих действий.

— По каким документам? — спросил я.

— По госпитальным. Копии листов, история болезни. Задействованы силы, против которых мой лист в деле стоит немного.

Он встал. Аня встала тоже.

— Отец Феодор. Вы сами что напишете?

— Я уже сказал. Что видел.

В передней Семён подал ему плащ. Отец Феодор надел его, взял портфель, у двери обернулся и коротко поклонился. Дверь закрылась. Семён задвинул засов.

Аня вернулась в гостиную и остановилась у стола.

— Что все это значит, Вадим? — тихо сказала она.

— То, что если два врача пишут, что ты в тот день не понимала, что делаешь, то дальше можно писать что угодно. Что ты и теперь не понимаешь. Что тебе нужен попечитель. Что решать за тебя должен отец.

Она села на подлокотник кресла.

— Значит, теперь я сумасшедшая.

— Теперь ты больная, которую венчали в бреду. Сумасшедшей, наверное, будешь в следующей бумаге. Шучу. Причем неудачно.

— Кто эти эксперты?

— Не знаю. Двое врачей, которых нашел Стахеев и которым заплатил Мельгунов. Как-то так.

Она посмотрела на часы над дверью. Половина первого.

— Ладно, что теперь делать. В три у тебя Беседин.

— Он самый.

— Тогда так. Ты идешь к нему и рассказываешь все, что было сегодня. А я пишу Ольхину. Сейчас, не откладывая.

— Я сам напишу.

— Я тоже это могу сделать. Пусти.

Она уже сидела за моим столом и снимала колпачок с чернильницы.

* * *

Глава 20

Беседин на этот раз сидел без газеты. Пальто он снял и повесил на крючок у окна, из чего я заключил, что разговор будет длинный. Днем в кофейной было люднее: заняты четыре столика, у буфета пересчитывали сдачу.

— Поздравляю, доктор, — сказал он, вставая. — С обеими наградами.

— Спасибо.

Принесли кофе.

— Алексей Сергеевич, сегодня утром у нас был священник. От консистории. Опрашивал Аню и меня о венчании. По распоряжению Синода.

— Ключарев, Знаменской церкви.

Я посмотрел на него.

— Знаю, — сказал Беседин. — И про двух врачей, которые нашли у вашей супруги недостаточность жизненного опыта, тоже знаю. Не смотрите так, это моя работа. Вы пришли рассказать мне о плохих новостях, а у меня для вас хорошие. Редкий случай, между прочим. Обычно наоборот, хехе.

Он отпил кофе, почему-то поморщился и отставил чашку.

— Дело о вашем браке лежит у Победоносцева. Лично. Не в консистории, не у столоначальника, а у обер-прокурора Синода на столе. С Победоносцевым говорили. Не я, разумеется. Говорили люди, которых он слушает. Ага, есть и такие! И он пообещал, что брак незаконным не признает.

— Да⁈

— Именно. Он человек очень своеобразный. Вцепился мертвой хваткой в свои убеждения, а заодно и в страну, и не отпускает ни того, ни другого. Времена меняются. Такие, как он, этого не видят, и от этого хуже всем. Судьбы людей ему почти безразличны, он за веру и за государство. А что государство состоит из людей, для него слишком сложно. — Беседин махнул рукой. — Впрочем, это к вам отношения не имеет. Слово он дал, а слово свое он держит. Это в нем есть.

— Значит, все закончилось?

— Скорее всего. Если только граф не вытащит из рукава что-то совсем уж страшное. Такое, что впечатлит Победоносцева и заставит его встать в принципиальную позицию. Но что он может сделать, я не представляю.

— Спасибо огромное. Просто гора с плеч. Признаться, готовился к долгой битве.

— Не за что. Теперь о Мельгунове, — сказал Беседин. — Он тип, который ничего не боится и очень хочет денег. Ни морали, ни убеждений, ничего. Одна корысть, зато чистая, как медицинский спирт. Он может работать на две враждующие стороны разом, если платят с обеих. Талант, черт побери!

— Мне про него говорили примерно то же самое.

— Помимо всего прочего, он, как выяснилось, предлагал какие-то услуги Гапону. Еще до января. У них не сошлось, насколько нам известно, но почему не сошлось и о чем они торговались, мы не знаем. Пока не знаем.

Батюшки, везде поспел господин Мельгунов.

— И что ему было от него нужно?

— Понятия не имею. Там были деньги, а где деньги, там Мельгунов. Видимо, так.

Беседин посмотрел в окно.

— Он и граф еще что-нибудь наверняка попытаются придумать. Против брака или просто чтобы попортить вам жизнь. Люди такого склада не останавливаются оттого, что проиграли. Но что — я не представляю. По главным фронтам мы отбились.

— Мелочи тоже могут кровь попортить.

— Да, — согласился он. — Но основное, скорее всего — все. Законных козырей у графа, думаю, не осталось.

Он замолчал и повернул чашку на блюдце ручкой к себе. Потом посмотрел на меня.

— Вадим Александрович. Мне нужна ваша помощь.

Ну разумеется. Бесплатно никто ничего не делает, и полковник жандармского корпуса в этом смысле ничем не отличается от других.

И помогать, видимо, придется. Иначе обер-прокурор Синода принесет наш брак в жертву традициям с легкостью. Ему точно не нравится, когда семнадцатилетние девицы бегут от родителей. Разврат, попрание устоев, и что там еще говорят в таких случаях.

Поэтому…

— Чем я могу помочь?

— Мотодзиро Акаси, — сказал он. — Запомните это имя. Японский полковник. До войны сидел здесь, в Петербурге, военным агентом при посольстве. Сейчас в Стокгольме, в той же должности. Занимается тем, что поддерживает всех, кто против российского правительства. Финнов, поляков, наших социалистов, наших бомбистов, кого угодно. Хоть черта лысого. Через него