Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

все это делалось почти без моего участия. Сам я смотрел через головы. Аня с княгиней подошли к стулу, где я оставил футляры и грамоты, и Аня взяла оба листа. Развернула первый, прочла, развернула второй. Читала она долго, и княгиня ей не мешала. Потом Аня сложила оба, держала их в руках так, как держат документы, которые не собираются выпускать, и подняла на меня глаза через зал.

Гагарина добралась до меня первой. Толпа перед ней расступалась сама.

— Ну, доктор. Поздравляю. Про мечи я ничего не знала.

Она понизила голос, насколько умела, то есть немного.

— Если Батурин узнает, что его зять получил Анну с мечами, у него будет припадок. Но пусть будет! Он его заслужил. Поздравляю вас. Обоих.

Она отошла к кому-то из дам, и Аня подошла вместо нее и молча взяла меня под руку. Грамоты она держала в другой руке.

— Поехали домой, — сказала она.

— Чай в соседней комнате.

— Поехали домой, Вадим.

Ехали молча. Аня держала грамоты у груди. На Литейном горели фонари, и было холодно, и она смотрела прямо перед собой.

Дома она сняла шляпу, не снимая перчаток, положила обе грамоты на стол под лампу, рядом одну с другой, и стояла над ними. Футляры она выложила рядом и открыла первый.

— Вот это да, Вадим Александрович, — сказал Семён и, кажется, впервые за все время не нашел, что добавить.

Записку принесли в десятом часу. Звонок, голоса в передней, и Семён с конвертом на ладони, как с тарелкой.

— Мальчишка принес. Ждет ответа.

Конверт без марки, надписан крупно: доктору Дмитриеву, в собственные руки. Внутри четверть листа. Завтра, там же, в три часа дня, если мне удобно. Если неудобно, сообщить с подателем, какое время подойдет. Подпись «Б.», и больше ничего, ни обращения, ни числа.

Я перевернул листок, написал на обороте: в три часа, Д. Отдал Семёну.

— Дай ему гривенник.

А около одиннадцати дня явился уже другой посетитель.

— Вадим Александрович. Священник. Спрашивает вас и Анну Николаевну, обоих. Говорит, по поручению, и бумагу показывает. С печатью.

Он стоял в передней, не раздеваясь, с портфелем в руке. Лет пятидесяти, худой, в очках, борода узкая, седая, аккуратно подстриженная. Плащ-накидка без рукавов, под ней ряса и наперсный крест. Взгляд, я бы сказал, неприязненный.

— Дмитриев, Вадим Александрович?

— Да.

— Священник Феодор Ключарев, Знаменской церкви. Имею поручение Санкт-Петербургской духовной консистории.

Он раскрыл портфель и подал мне лист.

Консистория поручала священнику Ключареву отобрать объяснения от Анны Николаевны Дмитриевой, урожденной графини Батуриной, и от врача Вадима Александровича Дмитриева по делу о законности брака, совершенного в Харбине. Дальше стояло число венчания, название госпиталя и имя отца Павла. И последняя строка, отдельно: проверка производится по распоряжению, последовавшему из Святейшего Синода.

Значит, папенька дошел до самого верха.

— Обычно объяснения отбираются в присутствии консистории, — сказал отец Феодор. — По вызову. В вашем деле сделано исключение. Из бумаг видно, что Анна Николаевна недавно перенесла тяжелую болезнь, и консистория нашла возможным опросить ее на дому. Мне поручено увидеть ее лично.

— Она здорова.

Аня к дверям не подходила, я просил ее подождать.

— Тем лучше. Поручение от этого не меняется.

Отказать было можно. Он не стал бы спорить, записал бы одну строку: муж объясняться отказался и супругу к опросу не допустил. И ушел бы. Но это неправильно. Не стоит так обращаться с Синодом. Негатив ко мне от этого только усилится.

Аня все-таки вышла к нам. Она уже слышала все, и судя по лицу, это ей явно не понравилось.

— Проходите, отец Феодор, — сказала она.

В гостиной он сел к столу, вынул из портфеля несколько листов и чернильницу с завинчивающейся крышкой, поставил ее перед собой и только потом посмотрел на нас обоих.

— Я хотел бы сначала говорить с Анной Николаевной. Одной.

— Разумеется, — сказал я.

Аня взглянула на меня. Я кивнул и вышел в кабинет.

Там я сел за стол и попробовал читать. Не вышло, думалось не о том. Тогда я взял лист и стал писать по памяти историю ее болезни, число за числом. Спрашивать будут именно это. Заражение крови от укола булавкой на перевязке. Трое суток без памяти, жар под сорок, пульс за сто. Потом пришла в себя, сначала с провалами в памяти, затем без них. Дальше несколько дней, и венчание. Голос отца Феодора за стеной был слышен плохо, голос Ани еще хуже.

Он позвал меня минут через сорок. Аня сидела там же, где я ее оставил, спокойная, строгая, с прямой спиной. Лист перед отцом Феодором был исписан до половины, и он положил на него чистый.

— Останьтесь, Анна Николаевна, — сказал он.

Он спросил меня, кто я. Врач Красного Креста, ординатор харбинского сводного госпиталя, заведовал вторым хирургическим отделением. Сейчас пока не работаю.

— Расскажите о болезни. Как есть.

Я рассказал по своему листу. Рана, гнойник, жар, бред. Когда пришла в себя, как быстро возвращалась память, что помнила, чего не помнила. Он спрашивал коротко и по делу, в числах, и дважды переспросил. Один раз про то, сколько дней прошло от бреда до венчания.

— Несколько. Точное число есть в истории болезни. И в свидетельстве главного врача госпиталя, что больная в ясном сознании. Оно подписано в день венчания.

— По вашей просьбе.

— Сазонов подписывает то, что осмотрел сам, и ничего сверх. Он тридцать лет служит, и просить его о лишнем бесполезно.

Отец Феодор поднял на меня глаза. Прежнего взгляда, полного неприязни, в них уже не было. Было другое. Я бы сказал, любопытство.

— Средство неизвестного состава вы больной вводили?

— Вводил. Под кожу. Своего изготовления. Об этом есть мои же записи, я их не прятал.

— Вы понимаете, как это выглядит в деле?

— Понимаю. Выглядит так, что больная жива.

— Вадим, — сказала Аня.

— Что?

— Ничего. Отвечай на вопросы.

Отец Феодор перевел взгляд с нее на меня, обратно на нее.

— Больная просила венчания сама, или вы ее спросили?

— Сама. Я и не думал.

— Он думал, — сказала Аня. — Он только не решался.

— Аня.

— Я говорю, как было. Он лечил. О чем он думал, я видела по лицу. Спросила первой я.

Отец Феодор отложил перо.

— Я вас понял, — сказал он. И помолчал. — Вы понимаете, что я приехал сюда, уже составив мнение? По бумагам оно складывается само. Девица семнадцати лет, только что в бреду, венчана в палате с врачом, от которого зависела. Дальше в этих бумагах написано слово «влияние». Я ехал смотреть на влияние.

Мы молчали.

— Я ошибался, — продолжал