Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

окна. Им нужен сон, еда и меньше шума. Тяжёлые, которым ежедневно нужны перевязки и вмешательства, лежат ближе к перевязочной и сестринскому посту. Агонирующие и безнадёжные получают отдельный угол за ширмами, тоже рядом с сестрой. Не для того, чтобы их бросить, а чтобы они не умирали на виду у всего барака.

Агеева кивнула. Снегирёв записывал.

— Подозрение на рожу, столбняк или газовую инфекцию в эти три зоны не входит. Таких сразу отделять от остальных и звать врача. Для газовых выделим отдельную подсобку у дальнего торца. Гнатюк, её освободить, вымыть, поставить стол и печку проверить.

— Сделаем.

— Теперь повязки. Кто отдирает присохшие бинты насухо?

Пауза была красноречивая.

— Иногда все, — честно сказал Гольдин. — Если размачивать, перевязка идёт вдвое дольше. А у нас их по сотне в день. Стараемся осторожно.

— Знаю. Но, срывая марлю, вы рвёте грануляции и сгустки. Рана снова кровит, больной получает лишнюю боль, а заживление отбрасывается назад. С сегодняшнего дня присохшую повязку сначала отмачивать тёплой кипячёной водой или обычным солевым раствором. Насухо не драть. Начнём с десятка грязных, отёчных и обильно гноящихся ран. Пятипроцентный раствор. На ведро кипячёной воды полтора фунта соли. Раствор прокипятить, отстоять, перелить в закрытые чистые бутыли и подписать время приготовления.

Я посмотрел в сторону перевязочной.

— Ещё одно. Нужно поставить второй стол в перевязочной и операционной, но работать на двух одновременно будем только при аврале, когда уже некуда деваться. В обычный день один стол подготовительный, за перегородкой, второй рабочий. На подготовительном снимают наружную повязку, моют кожу и укладывают больного. Открытую рану там не ковырять. На рабочий стол больной поступает уже готовым.

— А если сразу десяток тяжёлых? — спросил Мухин.

— Тогда разворачиваем второй рабочий стол, но с отдельными инструментами, отдельным тазом и отдельной сестрой. И только если иначе люди будут умирать в очереди. Скорость не стоит того, чтобы перенести гной из одной ноги в другую.

Возражений не последовало.

— Теперь делаем первичный осмотр всех. Именно первичный. Я не собираюсь сегодня подробно изучить двести историй и разобрать каждую рану до дна. Наша задача найти тех, кто не доживёт до завтрашнего обхода, если мы сейчас пройдём мимо.

Я распределил работу:

— Гольдин идёт рядом с журналом. Снегирёв смотрит температуру и последние записи. Мухин проверяет пульс у тяжёлых. Савельев с Агеевой идут на две койки впереди и открывают только подозрительные повязки: запах, промокание, нарастающая боль, отёк, кровь. Остальных я осматриваю поверхностно и вернусь к ним потом. На койке не задерживаемся без причины. Лицо, сознание, дыхание, пульс, живот, конечность, повязка. Если вижу опасность, останавливаемся.

— Так мы всё равно до ночи не закончим, — сказал Гольдин.

— Значит, закончим ночью.

И началось.

Первые койки шли медленно. Потом каждый понял свою часть работы, и дело ускорилось.

Я не делал полноценного обхода. Это была сортировка после крушения поезда. Один взгляд на лицо, два вопроса, рука на пульсе, проверка дыхания, живота или повреждённой конечности. Повязки снимали только там, где были явные признаки беды. В журнале появлялись пометки: срочно, сегодня, завтра, наблюдать, выписка.

У ефрейтора со сквозным ранением плеча грануляции были чистые, красные, зернистые.

— Гипертоническую соль ему не класть. Рана чистая. Вазелиновая марля тонким слоем, сверху сухая повязка. Перевязка через день. Кормить с добавкой. Если температура нормальная, кандидат на перевод в выздоравливающие.

— Через сколько выписка? — спросил Гольдин.

— После нормального осмотра решим. Сегодня я его только увидел.

Через три койки лежал пожилой солдат, серый, как земля. Нос заострился, губы пересохли. Он почти не реагировал на голос. Кисти холодные, дыхание редкое, поверхностное. Одеяло над животом стояло горбом.

Я откинул его. Живот был вздут, неподвижен и твёрд. Кожа покрылась мраморным рисунком. Пульс на лучевой не определялся, только слабое биение на сонной. От больного пахло рвотой и чем-то сладковато-гнилым.

— Сколько так?

— Третий день живот, — сказал Мухин. — Сегодня почти не говорит.

Он начал вполголоса про лёд и опий.

— Операцию он не переживёт, — сказал я тихо, чтобы не слышали соседи. — За ширму, ближе к сестре. Морфий под кожу, чтобы не мучился. Смачивать губы. Если просит пить и не рвёт, по глотку. Чистое бельё под него. Операционного материала не расходовать.

Зимина посмотрела на меня так, словно я только что отказался спасать человека, которого можно было поднять одним движением руки.

Ничего. Через несколько недель она сама научится отличать больного, которому нужен нож, от больного, которому остались морфий, вода и человеческое присутствие.

Дальше.

Флегмона предплечья. Срочно вскрыть сегодня.

Культя голени, шестые сутки. Чистая, без отёка. Наблюдать.

Отморожения обеих стоп второй степени. Не сюда, но переводить пока некуда.

Свищ после огнестрельного перелома. Из отверстия торчал грязный тампон, поставленный несколько дней назад и превратившийся в пробку.

— Тампон вынуть, обратно не затыкать. Повязка свободная. Завтра на стол: ревизия свища, проверить кость и свободные отломки.

У койки в среднем ряду я остановился.

Солдат лежал на спине и смотрел в потолок с тем застывшим терпением, по которому сразу видно: болит давно. Бедро было раздутое, багровое, кожа лоснилась. Из раны на передней поверхности торчал короткий обрезок резиновой трубки, почти горизонтально.

— Кто ставил дренаж?

Гольдин сглотнул.

— Я. Вчера.

— Почему сюда?

— Трубка вошла по раневому каналу.

Я положил ладонь на нижнюю поверхность бедра и осторожно надавил. Из верхней раны, мимо трубки, толчком вышел густой зловонный гной. Солдат зашипел.

— Он лежит на спине. Отделяемое стекает вниз и скапливается под мышцами. Верхняя трубка этот карман не опорожняет.

— Я думал сделать разрез снизу, — сказал Гольдин. — Но там седалищный нерв и сосуды. Не решился.

— И правильно, что не полезли один. Здесь нужна анатомия и нормальный доступ, а не удар скальпелем наудачу. На стол. После осмотра предплечья.

Флегмону предплечья мы вскрыли первой. Она была поверхностнее и грозила распространиться вдоль фасций. Мухин давал хлороформ, Савельев следил за пульсом. Я сделал широкий разрез, тупо раскрыл полость, проверил пальцем затёки и оставил свободный дренаж. Инструменты после этого ушли в кипятильник.

Затем принесли больного с бедром.

Полного глубокого наркоза я не хотел: солдат был истощён лихорадкой. Но и резать кожу и фасцию под пятнадцать случайных капель не собирался. Савельев подавал хлороформ, следя за дыханием и пульсом. Я дождался, пока больной перестал отвечать, напрягаться и отдёргивать ногу.

Его повернули на здоровый бок. На задненаружной поверхности бедра прощупывался напряжённый горячий карман.

Я наметил место в стороне от проекции седалищного нерва. Рассёк кожу достаточно широко. Клетчатку разделил тупо зажимом и пальцем. Фасцию открыл под контролем зрения.

Гной хлынул в подставленный таз. Не струёй из