Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

найдет кого, кто сделает. Ящики выстелить войлоком. Термометр повесить на уровне банок, а не под потолком, где всегда на несколько градусов теплее.

Комната будет только под это. Ни кровати, ни сундука, ни чужой ноги. А человек будет спать на кухне, у печи.

Мальчишка от Ковалева приволок дрова через четверть часа, и я сам растопил печь. Выстывшую насквозь квартиру надо прогревать не один день, стены отдают холод медленно и нехотя, и пока сырость не вылезет из штукатурки, ставить сюда банки бессмысленно. Пусть топится с сегодняшнего дня.

Заслонку я прикрыл, посмотрел на часы и выругался про себя. Начало третьего.

Свои деньги я держал в чемодане, под подкладкой. В дороге это годится, а для житья в городе нет. Тысяча рублей ассигнациями в комнате, куда подберет отмычку любой желающий — верный способ однажды вернуться домой и денег не найти. Хотя бы часть надо деть в надежное место.

Отделение Русско-Китайского банка сидело в каменном доме с гранитным крыльцом, и над крыльцом висела вывеска в два языка. Внутри было теплее, чем в госпитале, и куда чище. Барьер из темного дерева, латунная решетка, за решеткой конторщики, стук счет с двух сторон разом. У соседней стойки китайский маклер в шелковом халате поверх ватника вносил деньги, и делал это так, будто делал банку одолжение. Двое подрядчиков в дорогих шубах ждали своей очереди и вполголоса что-то обсуждали.

Конторщик за решеткой оказался молодой, гладко причесанный, в форменном сюртуке.

— Чем могу?

— Внести пятьсот рублей на свой счет.

Я протянул вкладную книжку.

Он взял ассигнации, пересчитал их, и они исчезли в недрах железного сейфа у него за спиной.

— Приход и расход отмечаем при каждом действии. Требования исполняем до трех, по субботам до двух. Извольте расписаться.

Я расписался, спрятал книжку и вышел. Пятьсот в кармане, вместе с другими деньгами. Эти на текущие расходы. И просто чтобы были.

Теперь помощник.

Редакция «Харбинского вестника» стояла на многолюдной улице, в двухэтажном кирпичном доме, а в пристройке во дворе работали машины. Их я услышал издалека: тяжелое, размеренное буханье, от которого в самом доме мелко дрожал пол под сапогами. Внутри пахло свинцом, краской и машинным маслом, а еще накурено было так, будто на фронте происходило задымление позиций.

Контору приема объявлений представляла собой тесную комнату, барьер во всю ширину, за барьером двое приемщиков, а перед барьером человек двадцать, и все говорили одновременно. Подрядчик доказывал, что его объявление о поставке овса напечатали с ошибкой в цене и теперь ему звонят с утра до вечера. Китайский маклер терпеливо ждал с бумажкой, исписанной по-русски чужой рукой. Пехотный поручик сдавал что-то короткое непонятно о чем. Купец с красной шеей требовал набрать его объявление крупно, а не как в прошлый раз, и был готов доплатить, но немного.

Текст я написал заранее, дома, на четвертушке листа. Формулировки подбирал так, чтобы отсеять как можно больше народу до того, как кто-то поднимется ко мне по лестнице.

«В частный кабинет д-ра Дмитриева на Пристани требуется помощник. Необходимы: трезвость, чистоплотность, умение обращаться с аптекарскими весами. Можно без полного курса. Жалованье 40 ₽, стол и квартира. Справляться лично: скобяная лавка Ковалева, вход со двора, от 7 до 9 час. вечера».

Трезвость я поставил в списке первой, и не случайно. Пьющий помощник мне точно не нужен. Сорок рублей для здешнего рынка деньги хорошие, а «можно без полного курса» приведет мне студента-недоучку, аптекарского ученика или фельдшера, то есть человека, который уже держал в руках весы и знает, что мензурка — не стакан.

К барьеру я пробился минуты через три. Приемщик, лысоватый, в черных нарукавниках и в пенсне, взял мой листок не глядя. Пальцы у него были черные до второго сустава.

— Петитом? В «Спрос труда»?

— Петитом.

Он мазнул глазами по строчкам, шевельнул губами, отсчитывая слоги, и постучал по листку карандашом.

— Четыре строки выходит. По двадцать копеек строка на последней полосе. Восемьдесят копеек-с.

Я выложил на заляпанную чернилами стойку рубль. Он смахнул его в ящик и выложил обратно двугривенный.

— Когда напечатают?

— Завтра, в утреннем. — Он наколол мой листок на железный штырь, где уже сидело десятка три таких же, и крикнул через мою голову: — Пожалуйте-с!

Меня оттеснили от барьера и я выбрался на улицу.

Уже темнело. Фонарщик снимал стекло с фонаря на углу, а через улицу разгружали китайские сани с углем, и уголь ссыпали прямо на тротуар. Я купил в лавке хлеба, чаю, полфунта колбасы и на этом закончил дела.

Дома я подкинул дров в обе печи и поставил на свою два ведра воды. Пока грелась, поел.

Потом сдвинул стол, выставил на середину комнаты цинковый таз, вылил в него горячее, добавил холодного и вымылся весь, стоя в тазу и черпая кружкой. Мыло китайское, зеленое, мылилось плохо. За дорогу от отряда до Харбина, в санях, в теплушках и по вокзальным углам, я, надо думать, слегка утратил приличный вид. Впрочем, никто не жаловался. Тут не жалуются.

Лег в двенадцатом часу. Итог дня такой: две квартиры, счет в банке, объявление в газете. Ладно, начало положено.

Завтра посмотрим, что будет дальше.

Утром я вышел еще в темноте. Рассвет в это время приходит к восьми, и улицу освещали только фонари да желтые окна. У ворот госпиталя стоял обоз, и по двору уже несли носилки, хотя поезд ждали к трем.

В канцелярию я пошел сразу, минуя ординаторскую. Сначала бумаги.

Канцелярия помещалась в конторе, рядом с кабинетом главного врача. Две комнаты, шкафы до потолка, и во всех шкафах папки. За перегородкой стучала пишущая машинка.

Смотритель госпиталя сидел за столом под казенным портретом государя и пил чай из стакана в подстаканнике. Невысокий, худой, с черной лоснящейся бородкой, аккуратно подстриженной клинышком. На жилете у него висела цепочка.

— Илья Матвеевич Гуров, заведующий хозяйственной частью, — представился он и поднялся. — А вы, надо полагать, тот самый новый хирург.

Ишь ты, какой догадливый.

— Дмитриев. Предписание вот.

— Позвольте. — Он прочитал бумагу внимательно, не пробегая, а именно читая, и вернул мне. — Кузьмичев! Врача Дмитриева в приказ по госпиталю на сегодняшнее число. Ординатором, во второе хирургическое, исполняющим обязанности начальника.

— Гнойное? — переспросил писарь из-за перегородки.

— В приказе оно второе хирургическое, — сказал Гуров, не меняя тона. — Пиши, как в штате.

Писарь вышел, взял у меня документы, ушел обратно, и машинка застучала. Гуров сел, придвинул стакан и посмотрел на меня поверх него.

— Вадим Александрович, чтобы у нас с вами сразу все было ясно и