Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

маленькой дырки, а тяжёлым потоком, с сукровицей и обрывками тканей.

Мухин невольно отступил.

— Таз ближе, — сказал я.

Когда полость стала пустой, я осторожно ввёл палец и проверил её направление. Верхняя рана действительно сообщалась с нижним карманом.

Только после этого провёл по стенке уже существующей полости длинный сомкнутый корнцанг. Гольдин направлял инструмент сверху. Мы захватили конец широкой резиновой трубки и вывели её через нижнюю контрапертуру.

— Вот теперь это дренаж, — сказал я. — Трубка проходит не через здоровое бедро, а через гнойную полость. Верхний конец входит в старую рану, нижний выходит в зависимой точке. Никаких слепых проколов насквозь.

Гольдин смотрел внимательно.

— Запомните простую вещь. Гнойная хирургия действительно похожа на водопровод, но одной трубы мало. Надо ещё убрать мёртвые ткани и не повредить по дороге сосуд или нерв.

Я промыл полость тёплым физиологическим раствором без давления.

— Трубку подшить за оба конца. Повязку менять по промоканию. Количество и запах отделяемого записывать. Утром я осмотрю снова.

Мы вернулись к койкам.

Дальше шли быстро, пока в третьем ряду я не остановился у молодого солдата с осколочным ранением голени.

Повязка была почти сухая, но нога выше неё заметно отекла. Кожа бледная, с грязновато-жёлтыми и багровыми пятнами. Солдат жаловался не столько на боль в самой ране, сколько на распирание во всей голени.

Я осторожно надавил пальцами на кожу.

Под ними хрустнуло. Мелко и сухо, как снег под каблуком.

Крепитация.

— Сколько времени отёк растёт?

— С утра, — ответила Агеева. — Вчера такого не было.

Пульс был частый, лицо землистое. Отделяемого почти не было, зато из-под повязки тянуло сладковато-гнилым.

— Подозрение на газовую флегмону. Немедленно в отдельную подсобку. Больше никого туда не заводить. Отдельные инструменты, отдельные фартуки. Всё использованное бельё после операции сжечь или отправить в дезинфекцию отдельно.

— В операционную не нести? — спросил Мухин.

— Нет. Чистую операционную закрывать ради него не будем. Гнатюк, подсобка готова?

— Почти.

— Значит, через пять минут должна быть готова.

Пока санитары переставляли стол, я осмотрел ногу ещё раз. Отёк не доходил до колена, крепитация определялась главным образом по передненаружной поверхности голени. Стопа была тёплой, пульс на тыльной артерии слабый, но ощущался. Возможно, процесс ещё оставался ограниченным.

Я не стал обещать себе, что сохраню ногу. При газовой инфекции подобные обещания быстро превращаются в эпитафии.

Больному дали хлороформ. На этот раз наркоз требовался полноценный, хотя и с постоянным контролем пульса и дыхания.

Я сделал длинные продольные разрезы над поражёнными мышечными ложами, рассёк напряжённые фасции и раскрыл глубину. Из тканей вышли пузырьки газа. Часть мышц была тусклой, серо-бурой, не кровила и не сокращалась при раздражении.

Эту мышцу я иссекал без жалости.

Там, где волокна оставались красными, кровили и сокращались, я их сохранял. Проверил соседние ложа. К счастью, задняя группа мышц выглядела жизнеспособной, выше колена изменений не было.

— Смотрите, — сказал я врачам. — Эти микробы размножаются без доступа воздуха. Воздух им враждебен, но сам по себе больного не спасёт. Спасает удаление всей мёртвой ткани. Если оставить хоть один погибший мышечный карман, инфекция пойдёт дальше.

— Ампутация? — спросил Гольдин.

— Пока нет. Процесс ограничен передней группой. Но это решение действует только до следующего осмотра. Отёк поднимется выше, появится новая крепитация, потемнеет стопа или начнёт падать пульс — ампутируем без разговоров.

Рану оставили полностью открытой. Никаких плотных тампонов. Только рыхлая марля и свободный отток.

— Отдельный пост, — приказал я Агеевой. — Пульс, температура, дыхание и граница отёка каждый час. Границу отметить чернильным карандашом прямо на коже. Через два часа я осмотрю снова. Потом ещё через четыре. Ночью при малейшем ухудшении будить меня или звать Вельского.

После операции подсобку закрыли. Инструменты отправили в отдельное кипячение, фартуки сняли у двери, пол и стол залили дезинфицирующим раствором. Обычные перевязки там больше не проводились.

К первичному осмотру мы вернулись только после короткой передышки.

Теперь шли ещё быстрее. Я повторил:

— Ищем только очевидную угрозу жизни. Всё остальное помечаем и возвращаемся завтра.

На большинство уходила минута, иногда меньше. Лицо, несколько слов, дыхание, пульс, температура по журналу, живот, состояние конечности, запах и вид повязки. Если ничего тревожного — дальше. Если сомнение — ставили знак в журнале и открывали повязку.

Несколько раз приходилось останавливаться.

У одного обнаружили начинающийся затёк под лопаткой. У другого шина пережимала отёкшую голень и пальцы уже синели. У третьего под повязкой продолжалось медленное венозное кровотечение. Ещё двоих я перевёл в группу тяжёлых из-за лихорадки и спутанного сознания.

Второй рабочий стол мы так и не развернули. Аврала не было, а превращать перевязочную в потенциальную зону заражения ради нескольких сэкономленных минут я не собирался. Подготовительный стол за перегородкой уберет часть простоев, и этого пока хватит.

Потом начали сортировку. Гнатюк с санитарами передвигал койки и перекладывал людей по нашим пометкам. Барак ворчал, скрипел, ругался и понемногу приобретал осмысленный вид.

Выздоравливающие ушли в более тихий конец. Тяжёлые оказались ближе к перевязочной. За ширмы возле сестринского места перенесли четверых.

Пожилой солдат с перитонитом умер ближе к вечеру. Агеева успела дать ему морфий, Зимина сидела рядом и смачивала губы. Вынесли его вдоль стены через дальний торец. Большинство раненых даже не заметили.

К сумеркам мы добрались только до середины барака.

Керосиновые лампы зажгли рано. Я выпил стакан чая, не почувствовав вкуса, и продолжил.

Последнюю койку осмотрел уже около половины девятого вечера.

Это не был настоящий полный обход. Я не знал ещё половины диагнозов, не видел многих ран и не прочёл большинство историй болезни. Но теперь хотя бы понимал, где лежат люди, способные умереть этой ночью, кому нужна операция утром, кого можно перевести в выздоравливающие и чьи повязки допустимо не трогать до завтра.

Гольдин писал без остановки и извёл, кажется, половину журнала.

Перед уходом я снова осмотрел больного с газовой флегмоной. Граница отёка не поднялась выше чернильной линии. Новая крепитация не появилась. Пульс оставался частым, но не слабел. Мышцы в открытой ране выглядели так же, как после операции.

Пока держались.

Больного после перевязки бедренной артерии тоже проверил. Он пришёл в сознание, пил тёплый чай по ложке. Пульс снизился до ста двадцати. Стопа оставалась бледной и прохладной, но пальцами он шевелил и прикосновение чувствовал.

Не победа. Но и не поражение.

Когда я наконец надел сюртук, спина не разгибалась, пальцы правой руки сводило, в глазах рябило от белой марли и серых лиц.

Я пошёл через тёмный двор в контору к Сазонову. Мне сказали, что он еще здесь.

Он сидел при лампе над теми же ведомостями