Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

и, по-моему, за весь день почти не вставал.

Я доложил коротко:

— Утром аррозивное кровотечение из поверхностной бедренной артерии. Сосуд перевязан выше и ниже повреждения. Больной жив, стопа пока жизнеспособна, наблюдаем. Кроме того, три вмешательства: вскрытие флегмоны предплечья, контрапертура глубокого затёка бедра и радикальная обработка газовой флегмоны голени. Газовый больной пока без распространения выше колена, но вопрос об ампутации не снят.

Сазонов поднял глаза.

— Ясно.

— Ещё первично осмотрены все двести шесть человек. Именно первично, подробный обход начну завтра. Отделение разделено на зоны. Введено отмачивание присохших повязок. Гипертонические повязки пока только на десяти больных, с учётом результатов. Подготовительный стол отделён от рабочего. Второй рабочий будем разворачивать только при аврале. Газовых изолировали в отдельной подсобке. Умерших носят в обход.

— Списки на выписку?

— Завтра к полудню. Сегодня я физически не успел проверить кандидатов как следует.

Сазонов слушал не перебивая.

— Всё верно делаете, — сказал он наконец. — Всё по уму. Энергии в вас много, доктор, дай бог каждому. Только, боюсь, особой пользы от этого не будет.

— Это почему же?

— Потому что вы у себя в бараке наведёте порядок, а война завтра привезёт ещё тридцать таких же. И послезавтра ещё. Вы порядок строите, а поток его размывает. Я здесь это уже год наблюдаю.

Он снял очки и потёр переносицу.

— Хотел бы ошибиться. Искренне хотел бы. Работайте. Да, в общей ординаторской вам отведён стол у окна. Бумаги держите там, а не в бараке. В бараке бумаги гниют вместе со всем остальным.

Спорить я не стал.

Отчасти он был прав. Порядок в одном бараке войну не лечит.

Я попрощался и вышел.

Двор лежал тёмный. Из окон терапевтического корпуса доносился глухой кашель. Возле мертвецкой снова стояли сани.

У ворот я поднял воротник и зашагал к дому.

Десять минут по морозу немного вправили голову. День вышел суматошный, но не бестолковый. Я не вылечил двести человек и даже не разобрался толком с большинством из них. Зато теперь знал, кто может умереть ночью и почему.

Настоящая работа начнётся завтра.

По дороге я зашёл в аптеку и купил аптекарские весы. Они мне ещё пригодятся.

Потом свернул в наш двор и остановился.

Нет, сон пока откладывался.

У поленницы, притопывая на снегу и пряча руки в рукава, стояли трое мужчин. Лицом к моей лестнице и явно кого-то ждали.

Увидев меня, они разом подобрались.

Объявление вышло в утреннем номере.

Значит, по мою душу.

* * *

Глава 13

Один здоровенный, в картузе, двое поменьше. Хм, точно не грабители: грабители не топчутся час на морозе у чужой поленницы, да и лица не те. Лица просительские. Время подходящее, в объявлении стояло с семи до девяти. Стоять на таком морозе — само по себе рекомендация.

— Ко мне, господа? По объявлению?

— Так точно, — ответил за всех самый плечистый и, несмотря на холод, стянул с головы помятый картуз.

— Тогда порядок такой. Я поднимаюсь, вы заходите по одному. Кто первый пришел, тот первый и идет. Остальные ждут во дворе.

Разговаривать я решил во второй квартире. В свою пускать незнакомых людей не хотелось, а эту им все равно показывать. Я принес от себя лампу, табурет и банку крупной соли, лампу поставил на подоконник. Печь топилась, лед со стекол сползал, но от стен еще тянуло холодом. Лампу я поставил так, чтобы свет падал на дверь: кто входит, тот весь на виду. Старый прием, работает безотказно.

Первым вошел мужчина неопределенного возраста в потертом пальто. Снял шапку и поклонился. Взгляд заискивающий, бегающий.

— Прохор Зотов, господин доктор. Бывший ротный фельдшер. Имею опыт по земской больнице. Фармакопею знаю-с, латынь разумею.

Говорил он хорошо, но от него тянуло мятными леденцами. Дешевый способ перебить вчерашний перегар. Лицо одутловатое, на носу и щеках красная сеточка лопнувших капилляров. Стаж у сеточки многолетний.

— В земской я при докторе Успенском состоял, в Костромской губернии, — частил он дальше. — Порошки развешивал, микстуры готовил по прописям, банки ставил, кровь пускал. Все могу-с, вы только испытайте.

Может, и состоял. Может, даже развешивал. Лет десять назад, пока не начал злоупотреблять.

— Фармакопею, значит, знаете, — вздохнул я. Не хотелось поступать жестко, но куда деваться. А может, и что-то поймет сейчас. Маловероятно, но все-таки.

— Руки вперед вытяните. Пальцы растопырьте.

Он сообразил, к чему это, и на секунду замялся. Но руки вытянул, что делать. Кончики пальцев мелко, противно дрожали.

— Это с холоду, господин доктор, — быстро сказал он, заметив мой взгляд. — Второй час во дворе стоим-с.

— С холоду дрожь крупная, всем телом. А такая — от другого. Я писал в объявлении: трезвость. Увы. Ступайте.

— Господин доктор, — он понизил голос, — я ведь и за тридцать пойду. И за двадцать пять, на испытание. Вы человека без куска хлеба оставляете.

— Кусок хлеба у вас есть, вы его пропиваете. Это разные вещи.

Он приоткрыл рот, собираясь возразить, посмотрел мне в лицо и передумал. Махнул рукой, как человек, которому отказывают не в первый раз, и побрел вниз по лестнице. Внизу хлопнула дверь.

Жаль его? Да, конечно. Но я не могу поставить под угрозу жизни больных. Уйдет в запой, температурный режим помещения нарушится, и конец всему.

Вторым поднялся здоровенный плечистый парень с широким простодушным лицом, тот самый, что отвечал за всех во дворе.

— Трофим Шилин, вашбродь! Санитаром был, в Первом Сибирском корпусе! Силы во мне много: тяжести носить, полы драить, дрова колоть — все могу. Как вол работать буду!

Он стоял посреди пустой кухни, как шкаф, и мял в руках картуз.

— Где раненых таскал?

— Под Ляояном, вашбродь, и на Шахэ! С позиций до перевязочного, по восемь верст случалось. Двоих разом уносил, коли легкие.

— Верю.

— А еще я, вашбродь, покойников не боюсь! Иные брезгуют, а мне что. Человек и человек.

— Ценное качество.

Я посмотрел на его руки. Крестьянские, привычные к плугу и топору. Пальцы толстые, как сардельки, под обломанными ногтями многолетняя грязь, которую не возьмет никакое мыло.

— Сила — это хорошо, Трофим, — сказал я мягче, чем собирался. — А весы аптекарские знаешь? Миллиграммы отмерить сумеешь?

— Никак нет, вашбродь! — бодро гаркнул он. — Но вы покажите, я мигом обучусь!

Не обучится. Мужик честный, работал бы как вол, тут он не соврал. Только гирьку в полграна он этими пальцами даже не подденет. В барак бы его, санитаром, — там бы ему цены не было. Но в барак нанимаю не я, а сюда он не годится. Ему бы труд попроще, а у