Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

линиям сразу.

Первая линия — сословная. Офицерское отделение помещалось в бывшей конторе пароходства. Настоящие палаты, койки с чистым бельем, фикусы в кадках. Чисто, светло, тихо. Нижние чины лежали в самих складах. Огромные кирпичные коробки, внутри нары, печи-времянки, и люди, люди, люди — вповалку и впритык. Внутри стоял слитный гул: стоны, храп, чей-то бред, какие-то стуки. Между нарами ходили санитары, и среди них было много китайцев — таскали ведра, дрова, носилки. После разговора с Азаровым я смотрел на них по-другому. Который просто таскает ведра, а который заодно считает эшелоны и запоминает разговоры — по лицу не различишь. По лицу тут вообще ничего не различишь.

Вторая линия — медицинская. Инфекционное отделение стояло на отшибе, за отдельным дощатым забором. Тиф, дизентерия, карантин. У калитки таз с раствором и сторож, дорожка посыпана известью. Туда без дела не совались даже свои. Терапевтический корпус — пневмонии, обморожения, истощение: худые лица, кашель на десятки голосов. И чистая хирургия, сердце госпиталя. Отдельный корпус, вымытые окна, у входа санитар в свежем халате. Через приоткрытую дверь была видна предоперационная: никелированный блеск инструментов на столике, двое врачей в белых фартуках. Здесь работала здешняя элита: свежие ранения, плановые операции, чистая красивая работа, из которой выходят отчеты в Главное управление и статьи в «Русском враче».

За терапевтическим корпусом обнаружилась кухня: котлы, пар из дверей, очередь ходячих с котелками. Дальше цейхгауз, прачечная, из которой валил пар, и мертвецкая — низкий сарай в стороне, у которого стояли пустые сани. Возле цейхгауза фельдшер ругался с каптенармусом из-за белья, и по затверженным интонациям обоих было понятно, что ругаются они так каждый день и еще ни разу никто не победил.

А в дальнем углу двора стоял еще один корпус. Длинный кирпичный склад.

Гнойное отделение. Гангрены, флегмоны, обширные нагноения — все, кому не повезло дважды: сперва с пулей, потом с раной. Для здешней хирургии такой диагноз часто означал одно из двух. Либо немедленная ампутация с хорошим шансом умереть от шока на столе, либо медленное умирание на нарах. У дверей барака курил санитар, затягиваясь глубоко и жадно. Снег на дорожке от конторы к этому бараку лежал очень утоптанный.

Санитар докурил, заметил меня и присмотрелся к моей шинели с докторскими погонами.

— Вы, ваше благородие, никак туда?

— Пока нет.

— Ну-ну. — Он бросил окурок в снег и растер сапогом.

Он ушел внутрь.

Сазонов приехал, когда я второй раз обходил двор. Сани встали у конторы, из них вылез невысокий плотный человек в шинели, с седым ежиком волос. Я выждал минуту и пошел следом.

Кабинет у главного врача был тесный, заваленный требованиями и ведомостями. На подоконнике стоял микроскоп под чехлом, и, судя по пыли, чехол не снимали давно. Сазонов сел, надел очки и прочитал мое предписание. Лет ему было около пятидесяти пяти. Лицо серое от усталости, мешки под глазами, пальцы в желтых табачных пятнах.

— Дмитриев… — Он поднял глаза. — Это не про вас в сопроводительной написано: «опытный хирург, отличная техника»? Из отряда Мищенко. Генералы у нас с врачами добровольно не расстаются.

— Про меня.

— За что же вас тогда к нам? — Он смотрел поверх очков, без улыбки. — Впрочем, не мое дело. Полостные делаете?

— Делаю.

— Ампутации?

— Сколько надо.

— Сколько надо… — повторил он и снял очки. — Это хорошо, что сколько надо. Потому что назначаю я вас, доктор, в гнойное отделение.

Вот тебе и красивая жизнь. Ракитин бы прослезился: лучшей декорации для обиженного доктора не выдумаешь нарочно.

— Я, признаться, рассчитывал на операционную, — усмехнулся я.

— Все рассчитывали. — Он потер глаза. — Слушайте, как есть, чтобы потом не жаловаться. Госпиталь развернут на восемьсот мест, лежит тысяча. В гнойном двести человек. И на всех них сейчас три двадцатилетних зауряда, три фельдшера, которые с ног валятся, меньше десяти сестер милосердия и санитары. Они не лечат, просто успевают бинты менять и покойников выносить. Преувеличиваю, конечно, но не слишком. Был еще ординатор Свербеев — но только что свалился с воспалением легких. Да и не тянул он там работу, по правде говоря. До него был еще один — запил и списан в Россию. Профессора туда не идут. У них чистая работа, отчеты, наука. А люди гниют заживо, их каждое утро оттуда выносят. Мне туда нужен хирург с руками и с крепким желудком. Судя по бумаге, у вас есть и то и другое.

— Весело… — протянул я.

— Да. Вам придется взять на себя самое сложное здесь.

— Перевязочного материала хватает? Хотя бы это есть? — спросил я. — Спирт, карболка и прочее?

— Материала хватает, пока я за него воюю. — Он улыбнулся одной стороной рта. — Спирт по требованию, а требования режут. Карболки — залейся. Чем богаты.

— Когда приступать?

— Завтра к семи тридцати. Придете, оформите бумаги, со всеми познакомитесь, затем примете отделение у Гольдина, он там сейчас старший. — Сазонов пододвинул к себе ведомость, показывая, что разговор окончен.

— Ясно, — сказал я.

* * *

Глава 11

У мертвецкой стояли сани. Санитар накрывал груз рогожей и придавливал края деревяшкой, чтобы не задралось на ветру. Возница сидел на оглобле и с безразличием ждал, поглядывая в сторону кухни. Я прошел мимо, миновал проходную и вышел за ворота.

До квартиры идти минут десять. Пока шел, я думал об одном.

Двести гнойных. Это значит газовая гангрена, при которой мышца под пальцем хрустит, как мокрый снег. Флегмоны с затеками по фасциям, когда гной уходит от раны на бедре вверх, под пупартову связку, и никто этого не видит, пока человек не начнет гореть. Огнестрельные переломы, перешедшие в остеомиелит, где мертвая кость лежит в свище. И много чего еще.

Однако скальпель у меня есть, руки есть. Я могу вскрыть флегмону вовремя, а не через три дня. Могу делать широкие разрезы вдоль всей затечной полости, а не аккуратные щелочки, из которых ничего не течет. Могу поставить дренаж так, чтобы он работал, и менять его, а не оставлять один тампон на неделю, пока он не превратится в пробку. Могу иммобилизовать конечность и не давать ей болтаться в носилках. Все это работает и все это снизит смертность. Может, вдвое.

А вторая половина умрет все равно. Потому что против сепсиса у здешней медицины нет ничего. Совсем ничего. Есть карболка, которой можно жечь ткань, и есть сулема, которой можно отравить и больного, и себя. Когда микроб уже пошел по лимфе и по крови, снаружи его не достанешь никаким раствором. Тут нужно то, что