Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Жандарму боевой орден на дороге запросто не лежит. За это он постарается.

Мищенко хмыкнул.

— Умно. Люблю, когда чужими руками да к общей пользе. — Он повысил голос, обернувшись к перегородке. — Поручик!

Адъютант возник в проеме мгновенно, будто стоял и ждал.

— Пиши письмо жандармскому подполковнику Ракитину. В Тяньчжуантай. Приглашаю, дескать, пожаловать к нам по делу чрезвычайной важности, не терпящему отлагательства. Учтиво пиши, но чтоб понял, что дело серьезное и что тут ему интерес. И бегом отправляй, с нарочным, пока Ракитин в Харбин не укатил. Бросай все прочее, это вперед.

— Слушаюсь, — сказал поручик и исчез.

Мищенко снова повернулся ко мне.

— Теперь второе. Одного я тебя не пущу. Ты и сам написал: партия в два человека. Серьезные лекари поодиночке не ездят, при них либо слуга, либо секретарь, либо младший коллега. Так оно и есть, я в столицах видал. Значит, нужен тебе второй. И такой, чтоб по-немецки говорил хорошо, без запинки, а то весь маскарад рухнет на первой же заставе. Есть у тебя такой на примете?

Я подумал. Немецкий, хорошее лицо, толковая голова, желательно понимание во взрывном деле. У Мищенко, как я понимаю, таких нет, и где искать его, он не знает. Печально. В одиночку идти нельзя, один такое не провернет никак. И тут я вспомнил.

— Есть, ваше превосходительство. Поручик Воздвиженский. Артиллерист, командует полубатареей у подполковника Лихарева, в Приморском отряде. По-немецки говорит почти без акцента, я слышал. Лицо интеллигентное, за приезжего европейца сойдет легко. И, что важнее всего, во взрывчатке и во всяком таком деле разбирается лучше меня. Артиллерист как-никак. Заряды собрать, рассчитать, где рвануть, чтобы наверняка, тут его знания дороже золота.

— А Лихарев не расстроится? — усмехнулся Мищенко.

— Поворчит, ваше превосходительство. Но батарея без него не встанет. У него там есть толковые унтеры и фейерверкер, кто орудийное дело знает не хуже. А для нашего дела Воздвиженский незаменим.

Мищенко переглянулся с Загряжским. Тот едва заметно кивнул.

— Ладно. Будь по-твоему. — Генерал опять повернулся к перегородке. — Поручик! Еще бумага. В Приморский отряд, подполковнику Лихареву. Предписываю откомандировать в мое распоряжение поручика Воздвиженского, командира полубатареи, немедленно, с личными вещами. Причин не объяснять. Коротко сделай.

— Ваше превосходительство, — сказал я. — Позвольте к той бумаге приложить мою записку. Короткую, личную, для тамошнего врача.

Мищенко посмотрел на меня с удивлением.

— Это еще зачем?

— Тут у меня пациент, подъесаул Стрижак. Тяжелый. Я перед отъездом лечил солдат особым составом, у меня такой заготовлен, а с собой его я не увез. Хочу попросить нашего врача, Ростовцева, чтобы прислал сюда несколько баночек этой смеси. Стрижаку она нужна, иначе рана загниет. Дело двух строк.

Про то, что смесь эта пенициллиновая и что другой такой на всем фронте нет, я распространяться не стал. Ни к чему это генералу.

— Пиши свою записку, — махнул рукой Мищенко. — Приложат. Все, доктор. Иди пока. Ждем. Приедет, тогда и разложим все по полочкам.

Я записку написал тут же, за адъютантским столом, коротко и по делу. Сложил, отдал поручику, тот присоединил к пакету.

Ракитин не заставил себя ждать. Я думал, дня три-четыре, дорога дальняя, зима. А он явился на второй день. Быстрый человек, ничего не скажешь. Видно, письмо Мищенко зацепило его чем надо, или он сам учуял, что запахло делом покрупнее спиртовых бочек.

Эти два дня я жил в своем чулане, который так до конца и не разгребли, только вынесли седла да часть бутылок. Ну точно домовой. Хоть завывай оттуда и пугай людей. На совещания Мищенко пока меня не звал и лечить его меня не просил. Видать, забыл о своих мыслях насчет меня, или просто не до этого. Ну да ладно. Мне и в чулане хорошо. Тепло и работать не заставляют.

К Стрижаку я ходил несколько раз в день. Нога держалась. Отек понемногу спадал, серое мясо, что я оставил под вопросом, местами прижилось, местами омертвело, и это омертвевшее я при очередном осмотре срезал. Моча шла светлая, почки работали. Березин, старик дотошный, вел все записи аккуратно, час за часом, и смотрел на ногу уже без прежнего скепсиса, а скорее с удивлением.

— Здоровеет нога, — сказал он мне, разглядывая раны. — Против всех правил. Крепко вы меня озадачили, коллега.

Стрижак, к слову, оживал на глазах. Лежать спокойно он не умел, скучал, ругался, гонял санитаров и требовал, чтоб ему рассказывали, что творится в лагере. Про мое предприятие он, разумеется, ничего не знал, а я и не заикался. Знал он только, что я теперь при генерале, и по этому поводу отпускал шуточки про паркет и скользкие места.

— Ты, доктор, гляди, — сказал он, приподнявшись на локте здоровой руки. — Затевается что-то очень скоро. А ты у генерала торчишь с утра до ночи, и не знаешь.

— Лечу его, — пожал плечами я. — Стар генерал.

— Стар он, как же. — Стрижак хмыкнул. — Мищенко твой любого из нас в седле пересидит. Ну молчи, молчи. Знаю я тебя. У тебя опять что-то на уме, и опять такое, от чего у людей волосы дыбом. Только меня-то возьми, когда нога срастется. Скучно тут без твоих затей.

— Куда тебе, Матвей Кузьмич. Тебе месяц лежать, не меньше.

Срок я сильно преуменьшил, чтоб не расстраивать.

— Месяц, — проворчал он и откинулся на подушку. — Загноил ты меня тут заживо, доктор. Другой бы отпилил да отпустил, а ты держишь. Не, не надо, шучу.

Я проверял повязку, щупал пульс за лодыжкой. Бился все увереннее, стопа теплая. Дело шло на поправку, тьфу-тьфу.

На второй день, когда я был как раз у Матвея, за мной прибежал вестовой. В штаб, срочно, командующий требует.

Ракитин стоял посреди штабной фанзы, в дорожном полушубке, еще не отряхнув с плеч снег. Мищенко что-то ему говорил, Загряжский стоял рядом. Когда я вошел, Ракитин обернулся, и на короткий миг глаза у него полезли на лоб. Узнал меня, как не узнать. Но справился с собой мгновенно, за долю секунды лицо вернулось на место, разгладилось, стало вежливо-нейтральным. Только я успел заметить, а больше, надеюсь, никто.

— А вот и наш доктор, — сказал Мищенко. — Дмитриев, Вадим Александрович. Тот, кто все это затеял. Знакомьтесь.

— Ракитин, — сказал жандарм, протягивая руку.

— Очень приятно, — ответил я, пожимая ему руку, и мы посмотрели друг другу в глаза с одинаково честными, незнакомыми лицами. Артисты.

Загряжский коротко и толково изложил Ракитину суть. Про Инкоу, про склады, про опасность лобовой атаки, про мою затею с немецкими лекарями и адской химией в саквояжах. Ракитин слушал, не перебивая, чуть склонив голову