Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

газет. Пузатый медный самовар с оторванным краном, побитый, зеленый от времени. Пустые бутылки в углу, штук десять. У стены нашлось шаткий китайский столик на гнутых ножках и колченогий табурет.

— Обустраивайтесь тут, Вадим Александрович, — сказал поручик. — Барахло это я велю вынести, когда руки дойдут. Дверь держите открытой и прислушивайтесь, чтобы я вас мог позвать. Теперь вы при штабе, как и положено. А я пошел к генералу, вашу бумагу кладу к остальным. Если он что-то скажет, сообщу.

Он ушел. Я остался один в своем новом кабинете.

Кабинет советника командующего. Личного врача его превосходительства. Чиновника для особых поручений. Крохотный чулан с мышами, разбитым самоваром и стопкой газет непонятно какой давности. Забавно.

Я смахнул со столика пыль, придвинул табурет и сел. Табурет качнулся, я поймал равновесие, но приноровился. Из-за перегородки, приглушенные глиной, доносились голоса. Мищенко слышно не было, а может, я не смог его разобрать. Я сидел, слушал и ждал. Больше делать было нечего.

Сидел я довольно долго, с полчаса, а то и дольше. Успел даже почитать газету. Писали там про какие-то маневры под Красным Селом. За перегородкой то входили, то выходили, хлопала входная дверь, кто-то докладывал, кто-то ругался вполголоса. Штаб жил своей жизнью, а я сидел в чулане, как домовой, и понемногу начинал думать, что про меня забыли.

Потом в проходе застучали быстрые шаги. Занавесь отдернулась, и в дверь заглянул тот же адъютант.

— Доктор. К командующему. Срочно.

Я поднялся, одернул китель и пошел за ним. Значит, прочитал. И, похоже, быстро.

Мищенко стоял у стола, а на столе лежал мой лист. У стены, чуть в стороне, сидел на табурете еще один человек. Немолодой, подтянутый, с жестким сухим лицом, полковник. Его я раньше не видел.

— Явился, — сказал Мищенко вместо приветствия. — Заходи, доктор, заходи. Вот, полковник Загряжский, начальник штаба отряда. Николай Петрович. А это тот самый лекарь.

Загряжский встал, коротко поздоровался. Глаза у него были умные и холодные.

Мищенко постучал согнутым пальцем по моему листу.

— Прочитал я твоё послание. — Он положил лист на стол, разгладил ладонью. — Занятно. На бумаге у тебя все гладко выходит, доктор. Партия в два человека, лекари европейские, зашли, спалили, ушли. Красиво. А на деле? Ты хоть понимаешь, что там кордоны? Как ты через них пройдешь? Японец не дурак, он на подходах к порту всех шерстит.

— Понимаю, ваше превосходительство. Потому я и хочу все тщательно спрятать, и не любым лекарем идти, а немецким.

Мищенко поднял бровь.

— И это что-то даст?

— Японцы немцам верят. Всю свою медицину, всю армейскую науку они у немцев брали. Их военные врачи учились в Берлине, в Мюнхене. Немецкий диплом для них не бумажка, а почти святыня. Немецкий доктор для японского офицера человек уважаемый, почти начальство. Явится на заставу господин в хорошем платье, с саквояжем, заговорит по-немецки, покажет паспорт и диплом какого-нибудь университета, и офицер на заставе, скорее всего, козырнет и пропустит. Обыскивать такого человека всерьез, лезть в его баулы ему в голову не придет. Побоится обидеть. А если и сунется, то так, для порядка.

Загряжский слушал, чуть склонив голову. Пока молчал.

— Допустим, — сказал Мищенко. — Немец так немец. А в баулах у тебя, значит, диверсионная химия.

— Да. Под видом медицины. Так, чтобы досмотрщик заглянул и ничего не понял. Составы для поджога рассовать по аптечным банкам под видом порошков от горла, от кашля, от чего угодно. Все прочее — керосин, паклю, оболочки, ракеты для запалов, я куплю уже в самом Инкоу, у китайцев, за серебро. Этого добра там навалом, китайцы без фейерверков жить не могут. Заряды соберу на месте, в номере гостиницы.

— Любопытно, — вздохнул Мищенко.

— В гостинице поближе к станции. Немецкий доктор приехал наладить торговлю, предложить лекарства, дело обычное, в порту таких хватает. Снял номер, ходит по городу, приглядывается. А как ваша кавалерия завяжет свою демонстрацию на западной окраине и оттянет охрану на себя, я в этой суматохе подожгу склады изнутри и уйду вместе с китайцами, которые побегут кто куда. В панике на одного лишнего человека никто не смотрит.

Я замолчал. Мищенко смотрел на карту, на меня.

— А как ты туда попадешь для начала? В сам Инкоу? Не по воздуху же.

— Конечно. Через нейтральную китайскую землю. Ваши люди тайно выведут меня со вторым человеком за линию фронта, вот сюда, в сторону Синьминя. А оттуда мы уже въедем в Инкоу открыто, законно, поездом или в наемной повозке, как иностранные гости. Никто не хватает европейца, который спокойно сходит с поезда с чемоданами.

За столом стало тихо. Мищенко думал, и я его не торопил, да и как торопить генерала. Загряжский тоже молчал, но молчал как-то по-другому, будто уже прикидывал, во что это выльется, если генерал скажет «да».

— Складно, — произнес наконец Мищенко. — Складно, черт возьми. Рисково до дури, но толково. Одного человека потеряю, то есть двоих, если провалится. А если выгорит, сберегу сотни. Тут и считать нечего. — Он побарабанил пальцами по столу. — Одно плохо, доктор. Своими руками мы такое не сделаем. Не наше это ремесло. У меня лошади, шашки, пулеметы. Мы налетаем, рубим и уходим. А тут паспорта поддельные, дипломы, костюмы, бланки заграничные. Где я тебе это возьму? У меня в отряде типографии нет и портного из Берлина тоже.

— Есть у кого взять, — подал вдруг голос Загряжский.

Мищенко повернулся к нему.

— Ну?

— Ракитин. Жандармское ведомство. Он сейчас недалеко, в Тяньчжуантае, спиртовую мафию давит. У него на такие дела и мастера, и бланки, и опыт. По части бумаг и переодеваний это первый человек. Своеобразный господин, хитрый, скользкий, но толковый. Если попросить с умом, поможет.

Фамилию эту я знал слишком хорошо. Да уж! Не уйти от нее, не убежать. Ракитин. С которым мы били по рукам в той фанзе, как на ярмарке подельники, черт побери. Вслух я, разумеется, ничего не сказал. Незнакомая фамилия, услышанная впервые. Кое-чего господам военным лучше не знать. Жандармов они не слишком любят. И их знакомых.

— Есть такой, — протянул Мищенко без особой радости. — Но он — другое ведомство. Приказать ему я не могу, он мне не подчинен. А если через Петербург просить по команде, бумага год будет ходить по инстанциям, к тому времени мы Инкоу либо возьмем, либо ляжем под ним все.

— Приказывать и не надо, — сказал Загряжский. — Попросить. По-товарищески. А в награду посулить долю славы. Выгорит дело, отпишем наверх, что провернули совместно с жандармским ведомством, с его личным участием. Ему за такое орден.