Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

на табурет, открыл банку. Мазь легла на марлю толстым слоем, я распределил ее шпателем и уложил марлю на обе раны. Сверху сухая повязка, опять свободная, чтоб палец проходил.

За спиной у меня кашлянули. Березин. Подошел неслышно и стоял, наблюдая за моими манипуляциями. Рядом его молодой помощник.

— Позвольте полюбопытствовать, коллега. Что это вы ему кладете?

— Мазь моего состава. Противогнилостная. Я лечил ею раненых в своем отряде, а до этого в Петербурге, и результат был. Сейчас о ней пишутся научные статьи, проходят экспериментальные исследования. Теперь так. Меня в ближайшие дни, скорее всего, отсюда отошлют, надолго ли, не знаю. А перевязки должны продолжаться без меня. Раз в день, мазь на марлю, марлю в рану, свободно, как я сейчас. Банки хранить в сенях, не у печки и не на морозе. Здесь шесть банок, хватит надолго.

Березин пожевал губами.

— Вадим Александрович. Я вам отдаю должное, ногу вы повели красиво, спорить не буду. Но уж перевязочное дело мы как-нибудь знаем и сами. Иодоформ есть, карболовая повязка есть, все средства испытанные. А мазать раненого составом, о котором мне не известно решительно ничего…

Договорить ему не дал Стрижак.

— Так, — сказал он, и голос у него стал такой, каким он командовал сотней. — Всем слушать Вадима Александровича. Как он сказал, так и делать, слово в слово. Я через его руки два раза прошел, я знаю. А если вы его не послушаете и я без ноги останусь, то я и на одной до вас допрыгаю. С шашкой. Не убежите, ваше высокоблагородие, вы человек в летах.

— Больной, вы забываетесь…

— Тихо, тихо. — Я поднял руку, пока эти двое не сцепились всерьез. — Матвей Кузьмич, лежи спокойно. А вы, доктор, поверьте мне на слово. Через неделю сами увидите, что эта мазь делает с раной. Я не прошу ничего отменять, иодоформ ваш пусть остается для остальных. Я прошу одного: этому раненому класть эту мазь. Всего лишь.

Березин посопел, глядя то на меня, то на банку.

— Воля ваша, — сказал он нехотя. — Ногу вели вы, вам и отвечать… Но имейте в виду, коллега: класть в рану неведомо что противно всем правилам врачебного искусства. Я это делаю под вашу ответственность и запишу именно так.

— Записывайте. — Я вдруг почувствовал, как устал за этот день. — Поверьте, я знаю, что делаю.

Он ушел к другим раненым, не оборачиваясь, с прямой обиженной спиной. Молодой врач потянулся за ним, но у полога задержался.

— Вадим Александрович, — сказал он вполголоса. — А состав ваш… он на чем? Хотя бы в общих чертах.

— В общих чертах: он убивает гноеродных микробов, не трогая живую ткань. Больше пока не скажу. Следите за раной и записывайте, что увидите. Через неделю сравните с любой карболовой повязкой в этой лекарне, и разговор у нас пойдет другой.

Он кивнул и ушел. Этот еще не закостенел, этому интересно. Может, будет мазать как следует.

Стрижак проводил их взглядом и хмыкнул.

— Ученые. Пилить меня они были горазды, а как лечить, так по правилам. Ты, Игнатьич, слыхал? Отошлют его. — Он кивнул на меня. — В самое, значит, интересное время доктор нам ручкой сделает. И ты тут проездом. Хорошие дела творятся, ничего не скажешь.

— Поправляйся, Матвей Кузьмич, — сказал Воздвиженский. — Вернемся, все расскажем. Что можно будет, то расскажем.

— Ага. Вернутся они. Откуда, интересно… — Стрижак махнул здоровой рукой и лег. — Идите уж. Конспираторы.

На улице Воздвиженский какое-то время молчал. Потом спросил, не глядя на меня:

— Выкарабкается он? Только честно.

— Сам он выкарабкается, он двужильный. Вопрос в ноге. Три часа под конской тушей на морозе это очень много, там мышца пострадала всерьез. Первую угрозу мы прошли. Теперь вторая. Если мазь сработает так, как работала в отряде, ногу он сохранит. Хромать, скорее всего, какое-то время будет.

— Хромать. — Воздвиженский покачал головой. — Матвей Кузьмич и хромать. Он же с седла не слезает.

— В седле хромота не видна. Сидеть в седле он точно сможет, за это я почти спокоен. Ходить пешком казаку не так уж и нужно, сам он вам это первый скажет.

— Это да. Это он скажет. — Воздвиженский невесело усмехнулся. — А хорошо получилось, с мазью. Березин, конечно, надутый индюк, но перевязывать будет, я видел, как он на Стрижака смотрел. Побаивается. Шашка, одна нога, зверская рожа, и все это прыгает за ним. Картина жуткая. Убедительно.

— На то и расчет.

Договорить нам не дали. По улице бежал вестовой, запыхавшийся, красный. Искал, видно, по всей деревне.

— Ваше благородие, господин поручик. Обоих к командующему. Срочно.

По дороге Воздвиженский одернул шинель и поправил очки. Раз, потом другой.

— Волнуетесь?

— Волнуюсь, — признался он честно. — Одно дело согласиться в разговоре с вами, у дров. Другое дело сказать это генералу в лицо. Слово, сказанное генералу, обратно не забирают.

— А вы собирались забирать?

— Нет. Но знать, что уже нельзя, все равно неуютно.

Возразить было нечего. Мне самому это чувство было знакомо, и не понаслышке.

В штабной фанзе было тесно. Мищенко сидел за столом, Загряжский стоял рядом, Ракитин расположился сбоку на табурете, нога на ногу, как в гостиной. Воздвиженский с порога вытянулся и доложился по форме, назвал себя, чин и часть.

Мищенко немного поразглядывал его. Обошел бы кругом, наверное, если б не сидел.

— Хорош, — сказал он наконец. — Очки, лицо, стать. Немец немцем. Доктор, ты его уже просветил? По глазам вижу, что просветил. Шустер. Ну, тем короче выйдет. — Он повернулся к Воздвиженскому. — Но я повторю. Суть такая, поручик. Пойдете вдвоем с доктором в Инкоу, под видом германских врачей. Впереди моей конницы. Ваше дело склады. Дело смертное, страшное, вербовать на него силой я не имею права и не стану. Потому спрашиваю один раз: согласны?

— Согласен, ваше превосходительство. — Воздвиженский ответил сразу, без паузы. — Доктор мне объяснил, что к чему. Я взвесил и согласен.

— Взвесил он. — Мищенко покосился на меня. — Быстро у вас, у молодых, весы работают. Ну, добро.

Ракитин поднялся с табурета. И без всякого перехода заговорил по-немецки, быстро, тихо-тихо, глядя Воздвиженскому в лицо. Спросил что-то длинное. Я разобрал только «Херр доктор» и что-то про университет.

Воздвиженский моргнул. Одну секунду мне казалось, что он поплывет. Но нет! Ответил, сначала медленно, потом разогнался, с придаточными, с вводными словами, и под конец даже позволил себе что-то вроде шутки. Ракитин слушал, наклонив голову.

— Годится, — сказал он по-русски. — Язык книжный, суховатый, но для ученого немца это как раз то, что надо. Теперь о деле. Сегодня к ночи, самое позднее завтра, мои люди привезут из