Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

сотне шагов. Меня подбросило, в уши вошёл сухой треск, и на спину посыпалась земля. Потом я какое-то время слышал только звон в голове.

Лежать в грязи и ждать, попадут или нет, оказалось делом отвратительным. Хуже, чем под пулями. Под пулями хоть что-то можно сделать, хоть выстрелить в ответ. А тут лежи и считай. Прилетит в тебя этот или следующий. Вот и всё твоё участие в собственной судьбе.

Били не особенно долго. Минут десять, может, больше, я потерял счёт. Потом снаряды стали ложиться реже, с большими промежутками, а дальше настала тишина.

Хотя и недобрая. Я полежал ещё немного, не доверяя ей, потом встал.

Над позициями стелился дым, пахло развороченной землёй. Люди поднимались из канав, один за другим, нехотя, отряхиваясь. Кто-то выругался, длинно и со вкусом. Кто-то на нервах засмеялся.

Началась перекличка.

Из темноты отзывались. Она показала, что в этот раз обошлось. Двоих посекло мелким осколком, одному рассадило бровь, другому пробило ладонь навылет. По здешним меркам не раны, а царапины. Я перевязал обоих в землянке, при свете карбидной лампы. Ладонь зашивать не стал, рана сквозная, чистая, пусть гранулирует. Бровь стянул одним швом. Вот и вся работа.

Повезло в этот раз. Снаряды легли по пустому, между землянками, никого не накрыло. А в другой раз накроет. Накроет наверняка, не сегодня, так через неделю, и тогда я буду собирать кого-нибудь по кускам и зашивать то, что не зашивается.

И это меня очень злило.

Я вышел наружу. Темно уже совсем, только в стороне моря догорало что-то, подожжённое снарядом, рыжее пятно в черноте. Камыш, должно быть. От погоды все было мокрым, но что-то все-таки загорелось. Кузьма Лукич стоял у входа, курил, пряча огонёк в кулаке.

— Что, ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь. — Поглядели, как у нас тут гостей принимают?

— Поглядел. И что, каждый раз так?

— Почти что так. Как прилив, так и приходит. Иногда через день, через два. Постоит, постреляет, и назад. Вода спадёт, ей уже нельзя, на мель сядет.

— И что, ничего с этим не поделать?

Он повернулся. В темноте я почти не видел лица, только огонёк папиросы да глаза.

— А что тут сделаешь, ваше благородие. Море. С морем не повоюешь.

Та же покорность, что у всех тут. Море. Прилив. Фатализм. Воля божья. Лежи в грязи и жди.

— Пушки у нас есть, — сказал я. — Четыре штуки. Чего они молчат, когда эта тварь по нам бьёт?

— Так не достают, говорят. А вы у Аркадия Игнатьевича лучше спросите, он по этой части. Я неуч, мне что пушка, что самовар.

Воздвиженского я нашёл у орудий. Он ещё не лёг, сидел в своей землянке при свече. Без очков лицо у него делалось беспомощное, близорукое, как у всех, кто их носит сызмальства. Он водрузил их обратно на нос и посмотрел на меня снизу вверх.

— Доктор! Чем обязан в такой час?

— Хочу понять одну вещь, по вашей части. Канонерка эта. Почему мы по ней не стреляем? Стоит, бьёт по нам, а в ответ ни выстрела.

Он усмехнулся, невесело, и кивнул на снарядный ящик. Они здесь вместо стульев. Садитесь, мол.

— Стреляли бы, — сказал он. — Да нечем. Понимаете, доктор, что у меня тут? Полубатарея. Четыре полевые пушки, трёхдюймовки. Лёгкие, для боя в поле. Бить по пехоте, по коннице, шрапнелью, гранатой. Для этого они хороши. А для того, что вы хотите, не годятся вовсе.

— Почему?

— По двум причинам, и каждой хватило бы за глаза. Первая, дальность. У полевой пушки траектория настильная, она бьёт прямо, низко и недалеко. А канонерка стоит дальше. Она нарочно так встаёт, чтоб мы её не достали. Снаряд мой до неё просто не долетит, шлёпнется в воду на полпути, рыбу пугать.

Он снял очки снова, подышал на стёкла.

— А вторая причина, положим даже, я её достал. Так и тут проку нет. Борт у неё броневой. Не везде, но там, куда я попаду, скорее всего да. Трёхдюймовка не для брони делана. А у неё, у голубушки, орудия корабельные, стодвадцатимиллиметровые. Это вам не моя хлопушка. Дальность втрое, и снаряд втрое тяжелее. С лодки батарею быстро засекут, и все, крышка. Вот и весь разговор.

— А приходит почему всегда вечером? Мне говорили, она по часам ходит, как поезд.

— Прилив, — сказал Воздвиженский. — Тут всё от воды, доктор, тут вода главнее японца. Она же мелкая, эта лодка, осадка небольшая, оттого и может к берегу подойти, где большому кораблю никак. Но и ей не везде ход. В устье у нас фарватеров раз-два и обчёлся. Два желоба на дне, где поглубже, остальное мель да банки. Она по этим желобам и ходит, как трамвай по рельсам. Придёт по большой воде, станет на якорь в одном и том же месте, в ямине, где её на отливе не положит на грунт. Капитан там не дурак сидит. У него лоция, промеры, он каждую яму знает. И сунется только туда, где наверняка не распорет себе брюхо.

— Стало быть, место известное. Где она встаёт.

— Известное. Аршин в аршин почти. Только что нам с того знания, доктор. Знаем, где стоит, а сделать ничего не можем. Так и кланяемся ей в грязь почти каждую ночь.

Я кивнул, но в голове уже что-то завозилось. Мысли, подталкиваемые нежеланием валяться на земле, начали изобретать. Место известное. Стоит всегда в одной точке. Приходит по приливу. Так-так-так.

— Спасибо, Аркадий Игнатьевич. Растолковали.

— Не за что. Только зря вы это, доктор. С морем мы тут все смирились давно. И вы смиритесь. Нервы целее будут.

Опять. Смирились. Это слово злило меня сильнее обстрела. Лежат в грязи, ждут, когда прилетит, и называют это смирением.

Землянка мне досталась от Кречетова. От предшественника, которого осколок прибрал раньше, чем меня сюда занесло. Жильё после покойника, дело на войне обыкновенное. Но землянка была дрянь.

Маленькая. Я входил в неё согнувшись и так, согнувшись, и сидел, потому что в полный рост не встать, накат низкий, того гляди приложишься башкой о жердь. Темно. Свеча коптила в углу и давала света как раз столько, чтоб не споткнуться. Сыро, как везде тут. С потолка по стене текло, и в углу набралась лужа, которую хоть вычерпывай.

Спать тут ещё куда ни шло. Но работать нельзя.

А работать мне было надо. Не бинты мотать, это и в любой яме можно. Мне нужно было место под аптеку. Чтобы развести растворы и держать их в чистоте. Солевой, тот самый,