Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

мимо пройдёт, они и ухом не поведут. Нагляделись давно. У них своя забота, по нам палить, а не за корягами следить.

И вот тут оно у меня и сложилось.

Лодка стоит всегда в одной точке. По воде к этой точке само собой несёт всякий хлам. Японец на него не смотрит, привык. Камыш да коряга, дело житейское.

А если в этом камыше что-то будет.

— Матвей, — сказал я. — Вода сейчас как, скоро на подъём пойдёт?

— Да вот-вот. Самый низ прошли. Сейчас постоит малость и прибывать начнёт. К вечеру вон докуда дойдёт. — Он показал на тёмную линию, оставленную водой на камыше, метра на полтора выше нынешней кромки.

— Хорошо. Давайте сделаем одну вещь. Свяжем несколько охапок камыша, потуже, чтоб держались на воде и не разваливались. Штук пять. И пустим по одной в воду, вон там, у края желоба. А мы поглядим, куда их понесёт.

Стрижак посмотрел на меня странно. Воздвиженский тоже, хотя он, возможно, кое-что понял, хотя и не сказал об этом. Короче, спрашивать не стали. То ли уже привыкли, что новый доктор чудит не зря, то ли все-таки заинтересовались.

Двое казаков, которых Стрижак взял с собой, нарезали камыша и навязали охапок, перетянув их веревкой, чтоб не расходились. Получились вязанки в обхват, тёмные, ничем не приметные, в точности такие, как тот мусор, что и без нас плыл по реке.

Побросали в воду с разных мест и стали ждать.

Вода забрала их. Медленно, нехотя поначалу. Прилив только тронулся, и течение развернулось, пошло теперь не в море, а к берегу, вглубь, на нас. Вязанки потащило. Не по прямой, а кругами, петлями. Их крутило, прибивало к отмели, снова подхватывало и волокло дальше. Я достал часы и засёк время.

Четыре из пяти разбрелись кто куда. Одну вынесло на мель и оставило сохнуть. Две закрутило в воронке и потащило вбок, в боковую протоку, прочь от того места, что мне было нужно. Ещё одну прибило к камышу у самого берега, застряла.

А пятая пошла по желобу.

Её держала тёмная струя течения, та самая, по которой заходила канонерка. Ее несло прямой дорогой, мимо отмелей, мимо воронок, точно в ту сторону, куда полчаса назад тыкал рукой Стрижак. Я следил за ней, не отрываясь, пока она не дошла до места — до той самой ямы, где встаёт на якорь японец. Вязанка прошла её насквозь и поплыла дальше.

Засёк по часам. От воды до точки она шла одиннадцать минут.

Воздвиженский глядел то на воду, то на меня. Очки у него запотели от мороси.

— Доктор, — проговорил он медленно. — К чему вы это все-таки затеяли?

— К тому, Аркадий Игнатьевич, что течение само донесёт что угодно прямо ей под борт. Бесплатно и в срок.

Стрижак насупился и кивнул.

— Мину, — сказал он.

— Именно ее, — согласился я.

— Интересная мысль, — почесал лоб Воздвиженский.

Назад мы шли той же тропой, и обратный путь показался короче. Воздвиженский молчал, но, похоже, обдумывал мое предложение.

Мы пришли к Лихареву.

К Лихарёву пришли втроём, грязные почти по пояс. У него был Зубелин, потом подошли другие офицеры. Стало тесно.

— Ну, докладывайте, — сказал Лихарёв. — С чем по болотам лазили?

— Дело такое, — начал я. — Достать канонерку пушками мы не можем, это мне Аркадий Игнатьевич ещё ночью растолковал. Так вот, я предлагаю отправить ей подарок по воде. Связать несколько плотов из камыша и мусора, какого по реке десятки плывут. Спрятать внутрь заряд. И спустить по течению в прилив, когда она встанет на якорь. Течение само донесёт, мы нынче проверили, точно по месту.

Потом Зубелин подал голос.

— Плот с порохом. Это что же, доктор, мы её одним зарядом? Так корабль не потопишь. По нему из пушек лупят-лупят, снаряд за снарядом всаживают, а он плавает себе. Он прочный. А тут одна банка с порохом на камышинке.

— Нет, — сказал я. — В том и вся штука, что не так, как снарядом.

Я обвёл всех глазами.

— Когда снаряд бьёт в борт выше воды, он рвётся в воздухе. А воздух сжимается. Взрыв толкнул воздух, тот сжался, расступился, и половина силы ушла в стороны. Оттого по кораблю и можно палить весь день, а он плавает. Потому что борт ниже воды цел.

— А теперь возьмём мину. Она рвётся не в воздухе, а у самой воды, по ватерлинии, или даже, под водой, впритык к борту. И тут начинается другая арифметика. Вода не сжимается. Получается удар, будто кувалдой. Вот он удар борт и проламывает.

— А если выдержит борт? — спросил Лихарёв, наклонившись. — Железо всё ж таки. Толстое. И переборки там.

— В том и дело, что не выдержит. Сверху, по палубе, по рубке, у неё броня. А ниже воды борт никто особо не бронирует, незачем, туда снаряд не достаёт. Там на канонерке обычное судовое железо. От такого удара оно лопнет по швам, как старая бочка от мороза. И в борту дыра в несколько аршин. Переборка, если мину хорошую сделать, тоже не выдержит. К тому же двери в водонепроницаемых переборках, между кочегаркой и машинным отделением, когда нет опасности, почти всегда держат открытыми для вентиляции и связи. Если ударит внезапно, они просто не успеют задраить под напором ледяной воды.

— И лодка наша невелика, — продолжил я, — тонн шестьсот, ну восемьсот. Центр тяжести высоко. Зальёт ей водой пару отсеков, и всё. Накренится и перевернется вверх дном. За минуты. Брюхом кверху, и поминай как звали.

Все молчали. Воздвиженский кивал, вроде как был согласен. Стрижак смотрел на огонь и будто думал о своём. Лихарёв тёр щетину ладонью.

— Складно, — сказал он наконец. — А пороху сколько на этакое дело надо?

— Не пороху. Пироксилину, или чем там у нас взрывают, что посильнее. Аркадий Игнатьевич скажет точнее, я не подрывник. Но прикидываю так, пудов на полтора, на два. Чтоб наверняка проломило, а не вмятину оставило японцу на память.

— Двадцать кило, тридцать, — подал голос Воздвиженский. — Это можно. Пироксилиновые подрывные шашки у нас есть. В виде кольца, покрыты лаком, сырости не боятся. Можем дополнительно распотрошить снаряды. Соберём заряд, сколько надо. Уложим, чтоб вода не добралась, обмажем, обвяжем. Но это полдела.

— А вторая половина? — спросил Лихарев.

— А вторая половина хитрее. Чтоб оно рвануло тогда, когда нужно. Когда плот ткнётся в борт лодки. — Он остановился, поправил очки. — Нужен замыкатель. Ударный, контактный. Я сделаю.

Он присел обратно на ящик и стал чертить пальцем по колену, будто перед ним лежал чертёж.

— Возьму ударную трубку от снаряда. В