Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

недели, не раньше.

— Хину даешь? — спросил я. Хинин сейчас прописывали буквально от всего, хотя он от тифа и дизентерии не помогал совершенно.

— Этим нет. Этим хина без проку. Хину малярийным держу. А этим что давать? Каломель давал, пока был. Опий капал. Опий вот кончается.

— Правильно. Воду им кипяченую. И соли в нее, и сахару, кто пить может. Понемногу, часто. — Я выпрямился. — Они не от заразы помрут, они от того могут помереть, что из них вся вода вышла. Подойдешь потом ко мне, я объясню, как надо.

Кузьма Лукич посмотрел на меня и пожал плечами.

— Кипяченую, — повторил он. — Накипятим, ваше благородие. Сколько получится.

Мы вышли наружу.

И тут над камышом, справа, поднялась шипящая полоса света и повисла.

Ракета. Осветительная.

За ней, в небе, вспыхнула вторая, и стало светло, мертвенно, бело. Кузьма Лукич выпрямился, и лицо у него сделалось такое, что я понял все прежде, чем он сказал.

— Так, — выговорил он. — Сейчас с моря ударят. В укрытие, ваше благородие!

Кузьма Лукич дернул меня за рукав.

— За землянку! Командир велел!

Фельдшер толкнул меня за выступ землянки.

И оказался прав.

Первый снаряд лег где-то за валом, и землю качнуло под ногами, внутри землянки посыпалась глина. Потом ударило еще, ближе, и еще, и взрывы пошли сплошняком, почти без передышки. Японец бил с моря, с канонерки, как и говорил возница. Над головой свистело, рвалось, и в свете ракет я видел, как взлетает земля.

А потом из камыша пошел вой.

Сначала я не понял, что это. Тонкий, многоголосый, на одной ноте, он шел из тьмы за валами. Потом я разобрал слово, которое там кричали все разом.

Банзай.

Японская пехота шла в атаку. Они подобрались по нейтральной полосе, в темноте, под прикрытием своего же огня с моря, и теперь лезли через проволоку, через рогатки, на валы. Стрельба с нашей стороны вспыхнула разом, беспорядочная, торопливая, смешалась с криком, с лязгом, и я понял, что японцы уже на валах, уже здесь.

Бой приблизился мгновенно. Только что стреляли откуда-то спереди, и вот уже дрались рядом, в тридцати шагах, врукопашную, и не разобрать в дергающемся свете, где свои, где чужие. Линию прорвали, причем как раз тут, у стыка, рядом с перевязочным пунктом, будто нарочно выбрали место, где меньше всего народу.

— Будьте тут! — крикнул мне Кузьма Лукич и метнулся куда-то в сторону.

Я остался один, вжавшись спиной в холодную глину, и в висках стучало, и мысль билась одна. Револьвер. Кольт в кобуре под рукой. Достать или не доставать. Я врач, на мне повязка, белая, с красным крестом, на левом рукаве, ее видно даже в этом свете. Мне не положено по Женевской конвекции.

И тут из-за землянки выскочил человек.

Японец. Молодой, без фуражки, с перекошенным лицом. Рот раскрыт, а в руках винтовка с примкнутым штыком, и штык в крови по самое цевье.

Он увидел меня. Увидел мою повязку, белую с красным, всю, целиком, но не обратил на нее никакого внимания и кинулся вперед, направив на меня штык.

* * *

Петербургский врач 6

Глава 1

* * *

Времени на размышление не оставалось.

Рука нашла кольт почти без меня, автоматически, и вот он уже направлен вперёд. Сорок пятый калибр в упор валит человека, как мешок с песком. Японца ударило, винтовка вильнула в сторону, и штык, который шёл мне под рёбра, воткнулся в глину у моего сапога. Японец сел на землю, потом завалился на бок. Стрелять еще раз я не стал. Все и так ясно.

Вот и всё моё международное право.

Повязку он видел. Белую, с красным крестом, на левом рукаве. Не заметить ее невозможно. Но ему было плевать на крест.

Женевскую конвенцию я нарушил, хотя причины для этого были. Доктор с дымящимся револьвером это уже не доктор, а комбатант, и палить в меня теперь можно на полном законном основании. Зато живой. Женевская конвенция и револьвер сохраняют жизнь гораздо лучше, чем просто женевская конвекция.

Затем сквозь стрельбу послышался топот и голоса, крики и ругань. Из темноты на помощь пришла казачья сотня. Поднялись по тревоге, били из винтовок и отбрасывали японцев обратно в гаолян.

Справа дробно стучало. Пулемёт. Длинными злыми очередями, по всему, что ещё лезло из тьмы. К нему пристроился второй, чуть дальше. С кольтом в руке я высунулся из-за землянки. Бой шел в нескольких десятках шагов от меня.

Меня дёрнули за плечо так, что я качнулся. Кузьма Лукич. Возник из темноты, лицо белое в гаснущем свете ракеты, глаза круглые.

— Куда⁈ — Он вцепился мне в шинель обеими руками, тряхнул. — Я ж вам сказал, за землянку! Стойте где стоите, ваше благородие. А лучше на землю упадите. Не ваше тут дело. Убьют ни за грош, кому от вас тогда прок? Стрелять есть умельцы, а вот лечить — нету!

— Уже пытались, — сказал я и кивнул вниз, на тело.

Он глянул на японца, на кольт в моей руке, на штык, торчащий из глины. Открыл рот, закрыл. Сказать было нечего.

— Уберите хоть револьвер, — буркнул он. — И сюда, за стену. Тут вас не заметно.

Дальше я больше слышал, чем видел. Казаки скинули японцев с обратно за проволоку, и они покатились назад, к своему гаоляну. И тогда ударили пушки.

Четыре полевые трёхдюймовки били частым огнём, и снаряды уходили туда, в чёрную стену сорго, откуда японцы вылезли и куда теперь отползали. Гаолян сырой, он не горел, но рвало его в клочья хорошо, и я надеялся, что вместе со стеблями там рвёт и тех, кто за ними прятался.

Потом всё кончилось. Не сразу, по частям. Сперва смолкли пушки и пулеметы. Потом все реже и реже стали слышаться винтовки, и наконец стало абсолютно тихо. С моря перестало бить. Канонерка отстрелялась и ушла под берег, в темноту. Тишина после такого глушит сильнее грохота. В ушах звенело. Где-то за валом стонал человек.

Атаку отбили.

Я выбрался из-за угла и пошёл смотреть на то, что произошло. Все невесело. В дёргающемся свете фонаря, который держал Кузьма Лукич, я насчитал на земле у вала четверых убитых наших, и ещё двое лежали дальше, их пока не касались. Раненых тащили к землянке. Кто сам шёл, держась за плечо товарища, кого волокли на шинели за концы.

Убитых японцев лежало по меньшей мере десятка два, а