Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

тихо спросил Кузьма Лукич, обтирая Пахомову лицо.

— Если в шов нагноения не пойдёт, будет. Следующие трое суток покажут.

Следующим лёг казак из той самой сотни, что нас выручила. Лагута, чернявый, лицо — как у разбойника, злое даже на столе. Что у него за душа, неизвестно, но внешность какая есть, такая есть. Может и «на лицо ужасный, добрый внутри».

Пуля засела у него в бедре, у самой кости, и задела сосуд, не главную бедренную, ветвь, но кровило сильно, повязка набухала на глазах. Тут резать наглухо нельзя, пулевая рана, грязная, зашьёшь наглухо, получишь гнойник под швом. Я расширил входное отверстие, зажимом нашёл и перевязал кровящий сосуд, корнцангом нащупал и вынул пулю, сплющенную, тёплую ещё. Рану оставил открытой, рыхло затампонировал марлей с йодоформом. Ногу казаку я сохранил, и он, кажется, остался мной доволен.

Надо срочно доставать свой пенициллин и прочее. Вопрос, на чем его вырастить и как хранить. Надо поинтересоваться, как тут с дынями. Поставляют ли их в отряд, насколько регулярно и какого качества. Мне нужны хорошие, плохие я не люблю. Сколько дынь по армейскому уставу положено в неделю рядовому солдату?

…Остальных раненых я перевязал и зашил по очереди. Штыковая в плечо, пуля в мякоть руки навылет, рваная рана бедра от шрапнели и все такое. Тяжелых больше нет.

Когда я закончил, начало светать. Ноги держать перестали. Меня отвели в какую-то землянку, там я и уснул.

Я проснулся, когда уже солнце хорошо поднялось. Вышел из землянки наружу, на свет, и обошел позиции. В первую очередь, заглянул к больным.

Дневное впечатление — так жить нельзя.

Перевязочный пункт, в котором вповалку, бок о бок, лежат и раненые, и больные. Прооперированный мной ночью Пахомов с зашитым животом, ослабленный кровопотерей, лежал в трёх шагах от тифозного. Между ними ходил один и тот же санитар, одними и теми же руками поправлял одному повязку, другому подавал кружку, и этими же руками потом брался за еду.

Я смотрел на это и понимал простую вещь. Я могу зашить живот безупречно, потратить на одного раненого всю ночь, а он у меня сгниёт не от раны, а от соседа. Организм, обескровленный, обессиленный, хватает любую заразу мгновенно, как сухая губка воду. Я их всех ночью спасал, а днём они тут спокойно друг друга добивали, и я сам их к этому уложил, потому что класть было больше некуда.

И я пошел к Лихареву.

— Все живы, — сказал я с порога. — Кого ночью резал и перевязывал, все. Пока.

— Слыхал. — Он оглядел меня. — В отряде уже говорят. Хорошо вышло, доктор.

— Плохо вышло. Если ничего не менять, половину раненых за эту неделю потеряю, и уже не от японца. Они у меня лежат все в куче. Раненые, тифозные, дизентерийные, в одной яме. Это не лечение, это медленное убийство. Мне нужно их развести.

— Развести как? — Лихарёв смотрел внимательно. После ночи он мне верил больше прежнего.

Я сел напротив и стал не торопясь объяснять.

— Болезни тут разные, и заразны они по-разному. Это надо понять, и тогда станет просто. Дизентерия, холера, брюшняк, они идут через рот. Через грязные руки, через воду, через посуду. Таких больных надо в одну землянку. Посуду кипятить после каждого, и санитар оттуда чтоб ни ногой к раненым и к котлу, пока фартук не сменит и руки не отмоет.

— Так. — Лихарёв слушал, надо признать, внимательно.

— Дальше. Раненые, обмороженные, кого я прооперировал, кто на поправку, эти все вместе, отдельно. Чистая землянка. И туда чужого не пускать вовсе, тем более больного или санитара из грязной. Свежая рана заразы боится больше всего.

— Две, говоришь, нужны землянки.

— Нет, больше. Есть ещё одна хворь, сыпной тиф. Эта не через рот, а через платяную вошь, что в одежде живёт. У вас её, слава богу, пока вроде нет. Но если появится, а появиться может в любой день, то сыпного отдельно, ни к кишечным, ни к раненым. Иначе вошь с него переползёт на соседа, и тот получит сразу две болезни и помрёт наверняка. Под сыпной отвести землянку заранее, пустую держать наготове.

Лихарёв помолчал, переваривая.

— Все?

— Нет. Четвёртая еще нужна. Самая, может, важная. Сортировочная. Привозят солдата, у него жар под сорок, бред. А что у него, поди разбери сразу. Тиф? Воспаление лёгких, оттого что в ледяной воде по пояс стоял? Лихорадка? Если я его, не разобравшись, суну к тифозным, а у него простуда, так он там тиф и подхватит, и помрёт от моей же руки. Значит, новенького с жаром класть сперва отдельно, на день, на два, под присмотр. Как станет ясно, то есть сыпь на животе при брюшняке, кровавый понос при дизентерии, тогда и переводить, куда положено. А до того держать на отшибе, в этой, сортировочной.

Лихарёв долго молчал, потом хлопнул ладонью по столу.

— Резон есть. Люди, правда, и так на ногах не стоят… но резон есть. — Он поднял голову. — Так сколько тебе землянок рыть, я уже запутался?

— Грязная у меня уже есть, та, что сейчас. Её и оставим под кишечных, она своё отслужила, особо чище она уже не сделается, хотя попробуем и кое-что сделать. Надо вырыть новую большую под операционную, под чистых раненых, отдельную сортировочную, и пустую про запас под сыпной. Склад пусть возвращается к себе обратно тогда. Брезент мне ещё нужен, в операционную как сегодня.

— Хорошо. Соберу офицеров, и скажу им. Ты со всеми сразу и познакомишься, а то за всем этим и некогда было.

Офицеров он собрал через пятнадцать минут в своей землянке.

Я, как и говорил Лихарев, познакомился со всеми, кого не знал. Командир батареи (точнее, полубатареи, но какая тут разница) — поручик Аркадий Игнатьевич Воздвиженский, сутулый, интеллигентный, в очках (редкость для строевых офицеров). Вроде очень неглупый, я крайне обрадовался. Командир казачьей сотни подъесаул Матвей Стрижак, из уссурийских казаков. Молодой подпоручик Петр Зубелин, чем-то напоминавший князя Оболенского, и другие.

Я повторил им то же, что и подполковнику. Возражать никто не стал. То ли подполковник так на них глянул, то ли по отряду уже разнеслось, что новый доктор за ночь людей с того света вынул.

Землянки начали рыть сразу. Грунт тут поганый, солончак, лопата идёт тяжело, вода подступает быстро, но скоро ямы уже нарисовались. Теперь их надо будет крыть.

Но тут нарисовалась новая проблема (точнее, старая, я о ней знал, но немного отложил ее, а зря). Масштабы бедствия я понял не сразу.

Кипятить воду практически нечем.

Вся